— Люди обратились к мистике, — продолжал Монтекьеса. — Пришло время таких субъектов, как Калиостро, и подобных ему шарлатанов. Это не случайно! Человек хочет во что-то верить, ему это необходимо. Ошибочно полагать, что наука способна заменить веру. Именно претензии современных людей на безграничную свободу побуждают их восставать против любого авторитета. Против учителей, против полицейских, и кто его знает, против кого еще. И, конечно, в первую очередь против церкви и Бога. Человек считает, что посланные нам свыше правила ограничивают его свободу. Он не понимает, что без этих правил воцарится анархия, восторжествует право сильного, которое, по сути, противоположно свободе. Это все равно что пилить сук, на котором сидишь. Люди стали слишком много времени посвящать политике, которая перешла в категорию веры. Политкорректность, климатические изменения, приближающие конец света, социализм — все это сегодняшние религии. А тот, кто во все это не верит со всем возможным пылом, является еретиком.
Лицо Монтекьесы все больше искажала ярость, он на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание, в то время как Кавелли невольно задумался о том, что кое в чем его собеседник действительно прав.
— А что в это время делает церковь? Вместо того чтобы противостоять разрушительным идеям, используя весь свой авторитет, она бежит за теми, кто в любом случае будет ее презирать. С какой только целью? Эти люди никогда не станут последователями церкви, в то время, как образно выражаясь, она оставляет истинно верующих мокнуть под дождем. — Монтекьеса остановился и некоторое время молча смотрел в пол, а потом неожиданно взглянул Кавелли прямо в глаза. — Этому надо положить конец.
Тот в ответ серьезно кивнул:
— Несомненно, это совершенно необходимо.
— Но?
Монтекьеса смотрел на него с каким-то притворным оживлением.
— Что вы имеете в виду, говоря это «но»?
— Монсеньор, я не идиот. Я прекрасно осознаю, что мой план многим, точнее большинству людей, покажется чересчур радикальным, более того — преступным. Вам тоже?
Вот вопрос, которого Кавелли боялся все это время. Сколько бы он к нему заранее ни готовился, ему в голову так и не пришло ни одного внятного ответа. Святой престол просил его попытаться убедить Монтекьесу отказаться от его радикальных планов. При этом Кавелли должен одновременно и поддержать его, чтобы добиться доверия, и возражать ему, чтобы тот изменил свои цели. Впрочем, если он примется с ходу опровергать высказываемые идеи, то Монтекьеса сразу же увидит в нем противника, человека, которому нельзя доверять, после чего любые разговоры станут бесполезны.
— Я на сто процентов согласен с вашим анализом текущей ситуации и с вашим намерением возродить былое значение церкви, — начал Кавелли. — Единственное, что касается выбора средств, мне интересно…
— Неужели вы думаете, что я снова и снова не задавался этим же вопросом, — прервал его Монтекьеса огорченно. — Вы, кажется, предполагаете, что я задумал все это по своей сумасшедшей прихоти. Уверяю вас, другого выхода просто нет. Сегодня людям живется слишком хорошо. И парадокс заключается в том, что чем лучше вы себя ощущаете, тем больше вы недовольны и тем более масштабными становятся ваши претензии. Это происходит потому, что ваши чувства бодрствуют, в то время как душа спит. Церковь уже предпринимала попытку приспособиться к духу времени, которая закончилась полнейшей неудачей. Назовите мне другой способ вернуть людей к вере, и я воспользуюсь им с величайшей радостью и благодарностью. Но, увы, его не существует. Вам совершенно точно знакомы слова черта из Виттенберга…
Кавелли заметил, что его собеседник употребил старинное прозвище Мартина Лютера без тени иронии. Монтекьеса подождал мгновение, прежде чем продолжить:
— Этот дьявол говорил: «Чума делает людей благочестивыми».
Монтекьеса замолчал, а затем повторил сказанное еще раз, только теперь уже тише и больше для себя, как будто это была его личная молитва:
— Чума делает людей благочестивыми…
Затем он продолжил:
