Дон Хуан полностью

– Итак, вот холодная, обычная комната, где сердца никогда не трепетали от любви.

– Вы забыли о моем сердце.

– А вы уверены, что были здесь хоть раз?

Соня улыбнулась и опустила глаза.

– Да, и много раз.

– Именно здесь? Разве на это вы смотрели, разве вот этому поклонялись как святыне?

– Довольно, пойдемте отсюда.

Я подошел к роялю и сыграл гамму.

– Разве могла из такой развалины вылетать вчерашняя музыка?

– Ради Бога! – взмолилась она.

– Простите мое упорство. Мы с вами чувствуем одно и то же, но, наверно, каждый из нас своим присутствием мешает другому улавливать что-то особенное. Но рояль – факт объективный: он расстроен, звучит отвратительно.

– Пойдемте отсюда.

Больше она не произнесла ни слова – и пока мы спускались по лестнице, и в машине. Только когда мы отъехали достаточно далеко, она, не поворачиваясь, спросила:

– Вы знаете, где живет Дон Хуан?

– Приблизительно.

Я назвал район.

– Я хочу побывать там. И прошу вас поехать со мной.

– У меня нет ни малейшего желания видеть Дон Хуана, и особенно – сопровождать вас туда.

– Да нет же, я прошу о другом. Только покажите мне дом.

В той части острова Сен-Луи, которая смотрит на правый берег, еще сохранились – и в достаточно большом количестве – так называемые особняки, выстроенные в XVII веке в качестве жилья для высших должностных лиц – всяких судейских чинов, интендантов, советников и прочих важных горожан, которые толпились вокруг королевского трона. Как мне показалось, в одном из домов я признал тот, куда меня водил Лепорелло. Мы с Соней дошли до внутреннего дворика, но нужной лестницы я найти не смог – по той простой причине, что там вообще не было никакой лестницы. Я извинился. Мы заглянули в соседний особняк, потом в следующий, потом еще в один. Всего в пять или шесть. Убедившись, что найти нужный дом мне не удастся, мы стали расспрашивать местных жителей. Но никто не мог припомнить, чтобы на этой улице жил человек, похожий на Дон Хуана или тем более на Лепорелло.

– Это мужчина весьма приметный: ему лет сорок, он одет…

Так как мой французский оставлял желать лучшего, расспросы вела Соня. Мы обошли всю улицу и обращались к каждому живому существу, встреченному на пути.

– Господин лет сорока, седой, в темных очках! Слуга…

Последний, кого мы остановили, услышав, с каким пылом Соня описывает Дон Хуана, рассмеялся ей в лицо: дескать, человек, которого мы ищем, скорее похож на киногероя, чем на реального мужчину. Соня покраснела до корней волос. Но заплатить за все пришлось, разумеется, мне. Она осыпала меня упреками за мою забывчивость (или, может быть, за то, что она начинала воспринимать как насмешку). Наконец она решила позвонить по телефону и зашла в кафе. Я ждал ее в машине. Если я и старался выглядеть спокойным и даже веселым, в душе у меня ни спокойствия, ни веселости не осталось, ведь Лепорелло приводил меня именно на эту улицу, именно в один из этих великолепных, дышащих историей особняков. Я томился странной тревогой и чувствовал себя в очередной раз обведенным вокруг пальца.

Соня долго не появлялась. Наконец она вышла из кафе, но выглядела совершенно сбитой с толку.

– Я раз сто пыталась набрать номер, но в конце концов мне объяснили, что в Париже такого попросту не существует.

Она села в машину, положила руки на руль, голову опустила на руки и заплакала.

Изгиб ее затылка был необыкновенно красив.

3. Мы отправились в кафе Марианы, но и там нас ждала неудача. Заведение было закрыто, и объявление гласило, что хозяйка уехала на неопределенное время. Мы стояли посреди Латинского квартала – уставшие, сникшие, а я еще и очень голодный. Соня была готова прямо тут же облечь в слова суть той драматической ситуации, в которой она оказалась. И разумеется – под аккомпанемент рыданий и всхлипываний. Но у меня-то повода к отчаянию не было, зато я пришел к убеждению, что бегство Дон Хуана – хотя, возможно, не бегство, а только исчезновение – следовало считать весьма мудрым и осмотрительным шагом, который необязательно объяснялся трусостью… Просто мне было удобнее с долей преувеличения называть это бегством. В душе я готов был принять Сонину версию: он находится на излечении в каком-нибудь санатории, а все остальное – цепочка случайностей и ошибок, в которых отчасти был виноват я сам. Теперь я склонен думать, что она верила больше мне, чем собственным словам, я же, в свою очередь, больше полагался на ее мнение, чем на свое. В ее тогдашнем состоянии гораздо легче было принять в качестве гипотезы бегство; если она и говорила о санатории, то лишь назло мне, а заодно – чтобы хоть немного, пусть внешне, успокоиться.