Дон Хуан полностью

– Думаю, мне будет затруднительно понять вас, – возразил Шарль. – Я в своей жизни знал только один-единственный способ и применил его к единственной женщине. Это – полная отдача. Потому прочие женщины оставались мною недовольны, либо – я ими.

– Просто вы любите, а я не любил никогда, – заметил я.

– И вы находите возможным жить так?

– Я открыл для себя чувство более глубокое, нежели любовь, а равно цель более высокую, нежели женщина.

– Pourtant, vous êtes ип homme à femmes, топ vieux![18]

– Клянусь, женщины – это только инструмент.

– Инструмент наслаждения?

– Да нет же! Никогда. Разве я только что не сказал вам, что наслаждение мне безразлично?

– Так что же?

– Позвольте мне пока не раскрывать своей тайны.

– Я всегда предполагал в вас человека загадочного, но теперь уверился, что загадка существует на самом деле. И вы скрываете свое подлинное имя!

– О Шарль, дорогой, какие глупости приходят тебе в голову! Помолчи и позволь ему объяснить нам свои приемы. Я умираю от любопытства.

Шарль взглянул на нее с нежностью. И тотчас подчинился. Мы улыбнулись друг другу. Моя улыбка означала, что я готов выступить ему на помощь. Он своей улыбкой благодарил меня.

– Жанна права. Что может быть занимательней секретов покорителя женских сердец!

– …даже если это секреты не столько покорителя, сколько насмешника или обманщика.

Но тут окно воспоминаний захлопнулось, образы прошлого рассеялись. Тот, кто заполнял собой мое существо, исчез, и я вернулся к себе самому, словно влекомый тем словом, к которому испытывал особую неприязнь. Я встал и почувствовал себя человеком, посетившим иной мир, где глаза мои освоились с чудесами. Все было по-прежнему, вокруг стояла все та же тишина, но мне почему-то сделалось холодно.

– Но разве я мог когда-то играть отрывки из «Тристана и Изольды»? – спросил я себя. – Играть на рояле музыку Вагнера!

И, прежде чем лечь в постель, попытался припомнить мелодии, которые слушал Шарль. Напрасный труд. Я никогда не помнил музыки из «Тристана».

6. Я проснулся оттого, что кто-то обрывал звонок и одновременно бешено колотил в дверь. Это была Лизетта, но как только я открыл ей, она принялась извиняться за то, что прервала мой сон, и настаивала, чтобы я еще полежал или, если угодно, даже поспал, пока она приготовит завтрак и нагреет воду для ванны. Передо мной стояла рослая девушка, чуть полноватая, подвижная и если и не красавица, то очень симпатичная. Она говорила на каком-то безумном французском, почти на жаргоне, и невероятно быстро; хотя после того как я трижды переспросил, уразумела, что я с трудом ее понимал, и начала говорить медленно, едва ли не по слогам, то и дело осведомляясь, понял ли я, и повторяла фразы уже по собственному почину – и все это с любезнейшей улыбкой, не сводя с меня глаз, а точнее сказать, просто пожирая меня глазами, словно я был неведомой диковинкой. Я снова лег, а она под самыми разными предлогами еще несколько раз заглядывала в спальню и при этом продолжала уговаривать меня вздремнуть хоть немного. Наконец Лизетта принесла завтрак, но спальни не покинула, теперь она просто молча, в каком-то диком восторге стояла передо мной. Не знаю, что меня больше смущало: неотступность ее взгляда или неуместное выражение блаженства на ее лице, ведь до сих пор ни одна женщина никогда так на меня не смотрела и ни одна от созерцания моей физиономии не сияла таким счастьем. Я решил, что она околдована каким-то воспоминанием и взор ее на самом деле обращен вовсе не на меня. Я протянул ей пустой поднос, она взяла его, но с места не двинулась.

– Что с вами? Что-нибудь случилось?

– О, non, monsieur, mais vous étes si charmant!..[19]