Я сворачивал сигарету. Не стоило труда догадаться: упомянув об Испании, Лепорелло бросил мне наживку, и я решил не ловиться на нее. Зато имя Сони, о которой я ни разу не вспомнил за последние несколько часов, кольнуло желанием снова увидеть ее.
– Да. Разве я не говорил, что мы посещаем Испанию каждый год? Чтобы увидеть новые представления о Тенорио.
А что, интересно, делает сейчас Соня? Холит и лелеет в душе своей семя Дон Хуана? Все так же заворожена мыслью о мистическом материнстве, которое она для себя выдумала?
– Хозяин не любит пропускать спектакли о сеньоре Тенорио. Как и любому настоящему испанцу, ему нравится видеть, как все завершается отпущением грехов. По мне, так в глубине души он тоже надеется получить прощение.
Как бы мне теперь хотелось оказаться рядом с ней! Я вспоминал момент, когда она сидела, опустив голову, скрестив руки на коленях, чистая и истомленная любовью, – прямо ожившее «Благовещенье».
– Меня это, как вы понимаете, мало занимает. Я слишком хорошо знаю оригинал, поэтому версия Соррильи кажется мне примитивной. Но во время таких поездок я тоже по-своему развлекаюсь. В Испании есть кое-что и впрямь бесподобное: вина, еда, проститутки. Чудится, будто они тебя по-настоящему любят, несколько раз я почувствовал себя и вправду любимым! А одна так прямо по-настоящему влюбилась в хозяина. Ах, какая удивительная женщина! Мы познакомились с ней в дорогом ресторане. Высший класс! Красивая, деловая: она зарабатывала от тридцати до сорока тысяч песет в месяц и добрую половину припасала – пользуясь советами друзей, выгодно вкладывала деньги. Так вот, она вдруг решила, что мы бедствуем, и предложила хозяину все свое состояние. Но теперь – его стараниями – у нее отличный муж.
А разве Соня не может тоже выйти замуж? Разве нельзя представить такую картину: я смотрю на нее, а она сидит, опустив голову, сложив руки на животе, и признается, что беременна, по-настоящему беременна.
– Что вы намерены сегодня делать? – спросил вдруг Лепорелло.
– Ничего. Я вообще не понимаю, почему и зачем я тут.
– Ну, прежде всего, чтобы помочь Соне.
– Соне? Ах да, той девушке!
Лепорелло расхохотался:
– Точно так же ответила мне сегодня утром и она, каких-нибудь полчаса назад, когда я упомянул о вас: «Ах да, тот господин!» Но Соня говорила искренне, а вот ваше безразличие напускное. Ведь вы только что думали…
Я в бешенстве грохнул кулаком по столу:
– Катитесь ко всем чертям! Я сыт по горло вашими играми в чтение чужих мыслей! Знайте, ни малейшего восторга у меня эти фокусы не вызывают. Мало того, не так давно в Мадриде я посетил одну ясновидящую, бедную женщину, жалкую, как бездомная кошка, так вот, она подробно рассказала, о чем я думаю, только ей и в голову не приходило устраивать из этого спектакль.
– Я ее знаю, – невозмутимо бросил Лепорелло. – Она живет на улице Виктора Прадеры, в доме номер восемьдесят семь, а зовут ее Соледад. И нет ничего удивительного, что вас к ней занесло: среди ее клиентов много интеллектуалов. Она обладает великим даром.
– Ваше преимущество в том, что вы умнее.
– Да, гораздо умнее. Спасибо.
– Но если вы опять вздумаете намекать, что вы бес, я не стану с вами больше разговаривать.
– Так вы действительно в это не верите?
– Разумеется, нет.
– И вам действительно трудно в это поверить?
– Мне – трудно.
Лепорелло прошелся по комнате, не глядя на меня, будто пытаясь побороть горькое разочарование. Потом скрылся в гостиной, исчезнув из поля моего зрения, но я слышал его шаги, шум передвигаемых вещей, еще какие-то звуки. Вдруг его физиономия показалась в двери. Он снова надел шляпу, на лице его застыла маска комического отчаяния.
– А если мы примем молчаливый уговор: вы сделаете вид, что верите, а я сделаю вид, что верю, будто вы верите?
– Нет!
– Ну и бог с вами!
Он плюхнулся в кресло. И принялся что-то искать в карманах, но не находил, а может, только изображал поиски, чтобы потянуть время. Я чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Закурив, я сел за рояль и принялся разыгрывать гамму.
– Да прекратите же наконец!
– Вы сами сказали, чтобы я чувствовал себя здесь как дома!
– У вас дома нет рояля и никогда не было! Ваше бренчанье действует мне на нервы и мешает думать.
Он вскочил, подбежал к роялю и с грохотом захлопнул крышку.
– Извините. Я собирался вам кое-что сказать о связи между понятиями «быть» и «верить», а шум сбил меня с мысли. – И добавил уже совсем другим, искательным тоном: – Я хотел бы…
Он подтолкнул меня к софе и мягко усадил. Он опять сумел подчинить меня своей воле, но справедливости ради замечу: улыбка его была при этом не торжествующей, а покорной, почти раболепной.
– Так вот… «быть» и «верить». Очень важно, чтобы вы меня поняли правильно… вернее, чтобы вы нас поняли. То есть хозяина и меня.
– Да разве вам есть что сказать в свое оправдание?
– Мы не собираемся оправдываться, речь идет о другом – о смысле всей этой комедии. Допустим, мы с ним – два притворщика или, по-вашему, два мошенника… Разве вам не было бы любопытно услышать некую теорию на этот счет?
– Нет.
– Ну хотя бы одну фразу, и прекоротенькую, одну мыслишку?
