Я, расхохотавшись, схватил его за руку:
– Разве этому учит тебя богословие?
– Знать не знаю, учит оно этому иль не учит, но тут я и свое рассужденье имею. Избавься мир от дьявола, лучше в мире не будет.
Я подвел его к окну, откуда задувал свежий ветерок.
– Никогда не повторяй такое на людях. Это ересь. Хотя…
– Что?
– Хотя сам я замышляю согрешить на свой манер, то есть дьявол тут будет ни при чем – даже против его воли. Я согрешу сам и ради себя самого, но от моего греха людям вреда не будет. Получится что-то вроде ученого диспута, спора между Господом и мною. И другим до того дела нет.
– Так ведь вы на помыслах не остановитесь… Начнете богохульствовать вслух, вас детки могут услышать.
– А разве такой путь заказан: творить добро, замешенное на кощунстве?
– Очень уж дело хитрое, как мне сдается.
– Неужто невозможное? Скажем, вот я теперь…
– Что, хозяин?
Я схватил его за плечи и взглянул ему в глаза:
– Что ты обо мне подумаешь, если я женюсь на Мариане?
В его зрачках на миг вспыхнул странный огонек.
– Я только слуга, сеньор. Не мне судить того, кто мне платит.
– Я уверен: Мариане я сделал бы добро. Но ведь в действительности я совершил бы кощунство, ибо брак послужит мне лишь средством: тогда совесть не вынудит меня жениться на девице, которую я вскорости намерен соблазнить.
– Ту, что была в церкви? – Лепорелло задумался. – И мне дозволено сказать свое слово?
– Разумеется.
Он поднес к губам сложенные в щепотку пальцы:
– Девочка всем на зависть!
– Больше тебе нечего сказать?
Он улыбался.
– Ведь я не Тенорио, хозяин. Мы – люди простые, и чести у нас нет, потому что нет денег, нам нет нужды заглаживать грехи. Слюбиться можно с кем угодно, а потом уж – старайся выкрутиться. Совесть у нас не такая деликатная, как у господ. Подлыми мы родились, вот и ведем себя по тем деньгам, что в кармане имеем. Да от нас никто многого и не требует. Так что я бы на вашем месте голову себе не ломал и всякими сложностями не забивал да в рассуждениях не исхитрялся, а шел бы прямиком к цели. Но я-то, хозяин, не Тенорио.
– Нет, ты не Тенорио, но ты – циник. Так?
– Самую малость, хозяин, в меру необходимости. Только в меру необходимости.
– Короче, ты советуешь мне идти прямо к цели? Правильно я тебя понял?
– Нет, где уж мне вам советы давать! Я смотрю со своей колокольни, а у вас – свои резоны. Я только и сказал, как бы сам поступил на вашем месте, в этом и вся разница. А как поступать вам, то мне не по уму.
– Да я и сам, поверь, во многом не могу разобраться. По крайней мере, вот уж дня два, как в голове у меня разброд и нет никакого порядка. Раньше все было проще, все стояло по местам и не надо было думать. Теперь другое дело.
– Да отчего ж так, сеньор? – лукаво ухмыльнулся он и даже подмигнул. – Оттого, что успели переспать с парой бабенок? Такое случается с каждым в нужный срок, и в душе поднимается переполох… Но потом все становится на свои места.
– Да я-то не желаю, чтобы оно туда становилось. Мне больше по вкусу переполох…
– Ну коли так…
11. Я принял решение. Было около шести вечера. Я отправился в дом к некоему нотариусу и велел составить дарственную запись, по которой Мариане переходило все мое состояние, все мое имущество – в качестве свадебного дара, чтоб в мое отсутствие она могла распоряжаться им как владелица и сеньора. Нотариус позволил себе выразить сомнение: не чрезмерна ли общая стоимость дарения – и уведомил меня, что, как правило, мужья не отписывают супругам всего, чем владеют. Я сослался на какие-то причины, которые если и не убедили его, то заставили примолкнуть. Справив нужные бумаги, я вернулся домой. И тотчас написал Командору, приглашая его к себе на десять вечера. Затем пошел к Мариане, которую не видел весь тот день. Она была у себя, стояла на коленях перед Распятием и, судя по всему, молилась. Услыхав мои шаги, она оглянулась, поспешно поднялась и побежала мне навстречу: на груди ее был приколот букетик тубероз.
– Чем ты занималась?
– Молилась. Раньше мне на это недоставало времени.
– Тебе нравится молиться?
– Конечно. С сегодняшнего дня. Ведь раньше…
– Забудь это «раньше», забудь себя прежнюю, теперь ты – другая. – Я взглянул на ее новый наряд, на красиво уложенные волосы.
Запах тубероз горячил мне кровь и словно подталкивал к Мариане, но я уже дал себе слово не понуждать ее больше грешить.
– Да, кажусь-то я другой…
– Ты и есть другая, а станешь и вовсе не похожей на себя прежнюю. – Я подвел ее к зеркалу. – Ты нравишься себе?
– Я не узнаю себя! Вот бы увидали меня подружки из «Эританьи»!
– До их мнения нам дела нет. Только я могу судить о тебе.
– И вы находите меня достойной такого обхождения?
– Я решил жениться на тебе, Мариана!
Она печально улыбнулась и положила голову мне на грудь.
– Не смейтесь надо мной, сеньор.
Я взял ее за плечи и, чуть отстранив от себя, посмотрел ей в глаза.
– Мы скоро обвенчаемся, Мариана, нынче же ночью. Здесь, в моем доме. Я прикинусь умирающим, чтобы священник мог выполнить все, что положено, укоротив обряд.
– Значит, обманом?
– Да, но это обман дозволительный. Только так и можно обвенчаться, когда время не терпит.
