– Я и сам в замешательстве. Верно, на меня нашло легкое ослепление, нынче ночью я плутал по дорогам мира, в котором ни от глаз, ни от рассудка проку нет. Но пока я счастлив.
– Да что вы говорите, сеньор! Да неужто! – В том, как были произнесены эти слова, звучала бесконечная насмешка. – Счастливы взаправду?
– А это нетрудно. Довольно перестать требовать от жизни больше, чем она может дать. И тогда открываешь у многих вещей новое лицо, они делаются богаче оттенками, и с ними вроде бы легче примириться. Знаешь, что бывает, когда подносишь руку совсем близко к глазам: руку видеть перестаешь, зато можно разглядеть рисунок на коже.
– И в нем – судьбу. Я имею в виду линии ладони.
– А я имею в виду вещь очень простую – союз с женщиной. Стоит перестать мечтать о невозможном и отказаться от мечты слиться с ней в одно существо, стоит удовольствоваться немудреным наслаждением, какое готова даровать нам плоть, как ты поймешь, что сей союз прекрасен.
– Двое – одна плоть.
– Да вот это как раз и неверно! Две плоти – и всё тут! Так будет всегда, вечно, во всяком случае, в земной жизни. Зато жизнь твоя перестает быть только твоей, она принадлежит двоим.
– До известной степени…
– Да, именно что степень эта известна, не забывай. И я недавно испытал это. Ночью я заглянул в будущее, коему никогда не суждено стать моим будущим. Мы вдвоем вычерчивали его облик. Да только вот линии были придуманы не нами. С небес нам указывал их перст Божий.
– Снова Бог, сеньор? И чего вы никак от него не отвяжетесь, примерялись бы лучше к земле. Вам бы здесь и положить себе предел.
– О Боге надобно помнить всегда, а в такие часы особенно. Господь всю ночь вел со мной спор и не раз одерживал верх. Кто бы мог подумать, что Мариана – его приманка, способ лишить меня свободы. Останься я на всю жизнь с этой женщиной, стал бы святым. Рядом с ней невозможно быть дурным. От нее исходит добро, милосердие, она заражает ими.
Сердце мое все еще томилось любовью, испытанной нынче ночью; через Мариану я любил весь мир и всякое живое существо. Любил даже дона Гонсало де Ульоа. И купание не до конца остудило мой пыл.
– Послушай. Тут Господь не ставит пределов. Он позволяет любить все, что ни пожелаешь, упиваться любовью, не делая различия меж созданиями благородными и подлыми. Все тебе видится хорошим, и дурное не возмущает, а лишь вызывает улыбку. Даже на дьявола ты смотришь с симпатией, сочувствуя его несчастной судьбе!
Лепорелло словно испугался чего-то:
– Дьявола оставьте в покое. Он здесь ни при чем.
– Нынешней ночью – нет, а вот вчера он искушал меня. И соблазнял вещами куда менее занятными, да и постыдно заурядными.
– Ну, у Бога воображение-то побогаче будет. При разделе свойств и качеств он выбрал себе те, что попривлекательней.
– Но Он использует те же приемы. Бог тоже искушает.
– Видать, это приносит хорошие плоды.
– И сегодня ночью плоды были как никогда прекрасны!
– Словом, Он добился своего? Будем считать, что отныне вы ступили на путь святости?
Мне стало забавно. Я вознес руки, будто застыл в экстазе пред воображаемым алтарем.
– Святой Хуан Тенорио. Неплохо звучит, а? Святой Хуан Тенорио – покровитель рогоносцев, как сказал бы Командор. И святая Мариана кающаяся. – И тут на меня точно накатило, я потерял узду. Схватив Лепорелло за руку, я впился в него взглядом. – Пойми, все это возможно. Надо только слушаться Мариану, внемля ее словам и озарениям. Но знаешь, что от меня потребуется?
– Нет, сеньор, не могу знать. Я думал, что вам предлагали все, ничего не требуя взамен.
– Мне придется отречься от себя самого.
– И только-то!
– Где-то это было написано, но я только теперь уловил истинный смысл: «Кто ищет себе погибели, тот и будет спасен!» Не припоминаешь? Но я-то не желаю терять себя, только-только себя обретя. Вчера я пребывал в согласии с собой и готов был принять любую кару за право быть верным себе. Отчего же теперь меня гложут сомнения?
– Видать, хозяин, вам открыли ту сторону вашей души, с которой вы не считались, и она небось не так уж плоха, вот вы и растерялись.
– Нет, не плоха. И если прельщает меня, то тем, что есть в ней неукротимость, геройство. Отречься – от имени, от богатства, от мира, от свободы. Покориться, смириться. Растворить свое «я» в действенной любви, жить только для других… Что скажут Тенорио, если в один прекрасный день среди них воссядет святой? Полагаешь, посмеют отвернуться от такого?
Лепорелло взглянул на меня, точно на безумного:
– Не понимаю я вас, сеньор. При чем тут ваши Тенорио?
– Да ведь я – род Тенорио.
– Вы – один из них.
– Нет, я – все они, я их воплощенье. Они живут во мне. Из загробного мира диктуют мне свои законы.
– Так это они велели вам жениться на такой девице?
– Да, отчасти… Ведь они велят мне беречь честь, а честь моя пострадала, когда я утратил невинность в объятиях продажной женщины. И вот я сделал ее только своей, наделил ее собственной честью, очистил ее, а значит – очистился сам.
Лепорелло улыбнулся:
– Как забавно вы все толкуете. Сдается мне, ваши Тенорио не приняли бы таких рассуждений.
– Я их принимаю – и довольно.
