Ангел-хранитель мой сообщил мне весть сию, и я спокойно опочил на одиноком камне. Ангел-мститель возвестил тебе об них — и ты вострепетал в вертепе злодейств твоих. Поди от меня, не заражай радости моей своим присутствием. Я мечтаю о Лорендзе и детях своих.
Как? разве не уверен ты, что их нет уже на свете? Они погибли вместе со стенами замка.
Так думал я и плакал — а теперь...
Разве ты думаешь, что есть еще какой-нибудь шпион, которой знает о твоем заключении и известит о сем детей твоих, хотя бы в самом деле они существовали?
Я сего не думал и рыдал; теперь...
Измена! Предательство! Кто был у тебя? Где он? Куда сокрылся? На ком прольется дождь мучений, каковых трепещет человечество? О! мне необходимо надобно проникнуть сию ужасную тайну! Кто был здесь?
Давно окостенело это сердце и ничего не чувствует, кроме презрения к жалкому злодею и мщения неблагодарному.
Мщения? О! теперь узнаешь ты, что значат бедствия на сем свете!
И мщения, страшного мщения неблагодарному!
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТИЕ
И теперь положись на верность человека! Если ты богат, могуществен, он в виде подлого червя вьется у ног твоих, но если хоть мало счастие изменит тебе — червь сей превращается в ехидну[139] и уязвляет руку, воздвигшую его некогда из праха. Как? и он уже об этом знает? И сквозь своды мрачного его жилища проникла ужасная весть сия! Кто сообщил ему ее? И чьею неверностию или оплошностию похитил он мое спокойствие? Нет! нет! Конечно, бедствия вскружили ему голову! Он мечтает, утешается выдумками — а я, я беспокоюсь! И чего? Чего мне беспокоиться? Но отчего в словах его такая надменность? Откуда родилась убивственная улыбка на полуумершем лице его? Какая-то надежда, уверенность сверкает в тусклых взорах его? Он знает, знает — ах! и более меня.
Что? Слышал?
Слышал!
Что?
Что ты был в тюрьме!
Только? Более ничего?
Ты, кажется, встревожен?
О! нимало! Я даже весел, довольно весел, кровь моя течет спокойно, сердце бьется одною радостию, я счастлив. Что ты так уставил на меня глаза свои?
Далее?
Я столько счастлив, что если это счастье продолжится еще хоть час, то я задохнусь! О, как я блажен теперь.
Далее!
Но мне хотелось бы еще умножить сие блаженство. Я хочу быть весел, покоен и обеспечен совершенно.
Сердечно радуюсь! Итак, ты начал...
Желанием освободить Кордано из заточения.
Хорошо!
Я отдал ему свободу, всё его имение. Чему ты улыбаешься?
Ну!
И в удостоверение тому я объявил ему, что известен о его детях.
Хорошо!
Он сказал мне, что они недалеко отсюда, очень недалеко.
Да.
Я хочу найти их и вручить отцу.
Монтони! Монтони!
Что?
Как? Или ты сам не примечаешь, как ты изменился в лице? Отчего трясутся твои губы, язык на каждом слове костенеет?
Прости меня, Рапини! Я тебя обманывал. Представь положение души моей и состояние моего сердца! В сем замке есть изменники. Они острят кинжалы — и я их не знаю. О Рапини! Научи меня, как поступить в сем случае.
Я это знал.
Ты знал?
От самого тебя. Конечно, должно быть в груди твоей великому волнению, когда не помнишь, что ты Валентину, попавшемуся прежде всех навстречу, рассказал об ужасе своем и подозрении.
Я лишился ума.
И сострадательный старик рыдал, смотря на твое смятение, отчаяние и сообщил мне. Итак, ты мог подозревать меня в измене? Сатинелли! Сатинелли! ты потерялся!
