Скорее надо окончить дело! Если за страдания Лорендзы Бог благоволит спасти их, то — вот всё мое имение. Это моя духовная. Ее-то будет спрашивать Монтони — и не получит. Здесь, в присутствии Единого Бога и тебя, старик, кладу я крепость под сею гробницею; здесь они найдут ее, и если они будут благодарны, то не позабудут несчастной своей тетки, которой последние минуты жизни посвящены были их пользе, Богу и Лорендзе.
О! они будут благодарны!
Октавий ничего еще не знает о своей участи! Этот пылкий молодой человек противится всем представлениям Оридани и не хочет его выслушать.
Но наконец он согласился. Оридани взял от сих покоев тайные ключи и здесь, при сем гробе, уведомит его об его участи.
И здесь, при этом самом гробе, я познакомлю его с его сестрою. Я теперь иду. Будь осторожен, Валентин, ради бога, не погуби нас!
Ступайте, сударыня, — я их ожидаю!
Что Сатинелли?
Так спокоен, весел, как грешник в последний час свой. Ступайте в свои покои — неравно ему вздумается навестить вас.
Будь осторожен, старик, не погуби нас!
Ах, как тяжко быть под властию злодея! Всякий час я должен опасаться, чтоб не обнаружить своего сердца. Я должен ругаться над страданием Кордано, чтоб не открыть души своей. Но Ты, Творец! Ты видишь мою внутренность, Ты, испытующий сердца и мысли, Ты не причтешь мне в грехи, когда язык мой произнесет проклятье и хулы на того, к кому привязано сердце мое. Как тяжко, как горестно быть под властию злодея! Ах! не они ли? Так, они! они! Небесные силы! Дайте ему бодрость, дайте силу всё слышать и всё чувствовать.
Куда ты тащишь меня? Зачем здесь именно, а не в другом каком месте хочешь ты открыть мне тайну?
Всё узнаешь после. Но здесь был кто-нибудь. Горит лампада, и дверь отворена.
Это я здесь, синьор.
А, Валентин! Ты здесь!
Как, Оридани? Ты хочешь целый замок сделать участником сей тайны?
Корабелло! ты говоришь как малоопытный ребенок.
Да! я еще не научился шутить именем Божиим и играть клятвами.
Старик! оставь нас одних.
Оридани! я готов тебя слушать.
Корабелло! С осьми лет мы жили вместе. Бог свидетель, сколько я любил тебя. Все называли нас друзьями. Неужли ты поставишь их лжецами?
К чему этот вопрос?
Могу ли я говорить с тобою откровенно?
Прошу.
Скажи мне: знаешь ли ты что-нибудь о своем рождении?
Я сирота.
Воспитан?
В доме твоего отца!
Кто внушил в юное сердце твое законы чести и добродетели?
Отец твой.
Кто старался, чтобы ты — хотя ты ясно не мог доказать благородства родителей, — кто старался поместить тебя в орден рыцарской?
Добродетельный отец твой!
Помнишь ли законы рыцарства?
Разве имеешь ты причину об этом спрашивать?
Хорошо! Я верю, очень верю, что ты вступишься за обиду, почитаешь женщин и стариков и готов, не жалея последней капли крови, защищать притесненную невинность.
Так клялся я.
Но если уже сия невинность, сия чистая, кроткая невинность потрачена, попрана вечно — о! рыцарь! что говорит тебе сердце твое?
Мщение!
Но если сей злодей, сей хищник невинности, убийца добродетели, если это чудовище, изверг тебе знаком, короток, и если не друг, так по крайней мере ты всеми силами стараешься снискать его дружбу?
Не может быть! Не может быть! Хотя бы это был ты сам, Оридани, я поражу тебя сим железом, отомщу за невинность — и после им же накажу себя за убиение друга.
Довольно, рыцарь!
Знаешь ли ты, кто лежит в этом гробе?
Нет!
Знаешь ли, чей это портрет?
Прекрасная женщина!
Теперь выслушай! Лет пятнадцать, как она во гробе; ни один из рыцарей не знал ее участи. Она была замужняя, горячо любила мужа, и он обожал ее. Она была похищена.
Похищена? Кто мог отважиться?
Злодей. Чудовище, отягощающее землю, изверг, которого существование посрамляет человечество.
И ты молчал об этом до сих пор? Ты, рыцарь, позволил быть в праздности мечам нашим, когда страдала добродетель и невинность? Оридани!
Но когда б ты знал имя победителя?
Клянусь престолом Божиим и правосудием Сидящего на нем до тех пор не успокоиться, пока труп хищника не распрострется у сего гроба! Кто он?
Сатинелли!
