Девушка, впрочем, больше всего любила народные песни и религиозные песнопения православной церкви. Здесь нет возможности привести полностью восторженные воспоминания гувернантки детей Артура Юза о Пасхе в Юзовке («Больницам гарантировано заполнение»), и о слепом кобзаре, чей голос живо напомнил ей родные валлийские мотивы.
По всей видимости, Энни Гвен имела куда больше обязанностей, чем просто домашний учитель. Она упоминает о поездках в Кривой Рог и Мариуполь по делам завода. Скорее всего, Артур Юз использовал ее и в качестве личного секретаря. Об особой роли Энни Гвен в семье Артура красноречиво говорит фото, на котором центральных фигур две – сам Артур, и наклонившаяся в его сторону Энни. Остальные персонажи – и дети, и Огаста Джеймс-Юз смотрятся статистами. Валлийцы, жившие в Юзовке, оставили воспоминания об Артуре, как о твердом, но женолюбивом мужчине, который вроде бы даже имел в поселке вторую семью. Впрочем, это только слухи, конечно.
В конце своей жизни в Юзовке Энни Гвен заболела дизентерией и была при смерти. Спас ее опытный врач-американец, практиковавший в те годы в заводской больнице. Девушка подумывала о возвращении в Уэльс. А тут еще летом 1892 грянул знаменитый «холерный бунт». Болезни, беспорядки, подавленные войсками. Все это заставило Артура отослать семью обратно на Острова. Навсегда покинула донецкие степи и Энни Гвен Джонс, урожденная Джордж. Навсегда покинула, но и навсегда полюбила и запомнила этот край и его людей.
Мой славный Гэри!
Сегодня ровно два года с того самого дождливого дня, как ты уехал из Ньюкасла, мой любимый. Маленький юбилей… И все-то у нас идет своим чередом, как и было заведено, видимо, с начала времен в нашем достославном Нортумберленде: Тайн несет свои жестяные воды в море, ночной ветер путается в хрупких строениях колокольни собора Св. Николаса, а в ясный погожий денек все так же на горизонте за проливом смутно угадывается полоска берега – Европа. Континент, который увлек тебя в самые ужасные дебри свои, в эту холодную и безбожную Россию. Надеюсь, что ты регулярно носишь шерстяное белье, шарф и свитер, которые я тебе послала.
Это посылки моего сердца, женского изменчивого сердца, постоянней которого только море, как говорят на той стороне канала.
Ах, мой славный, отчего же ты не захотел, чтобы я последовала за тобой? Знаю, что устал уже от этого вопроса твоей нареченной, твоей «маленькой старушки Дэнии», но я не могу не задавать его снова и снова. Тебе, себе, своей подушке, своим ревнивым мыслям, которыми я прокладываю путь по географической карте через немыслимые пространства в эту чертову Hughesovka, где томится мой единственный и самый необходимый мне мужчина, где мои любимые крепкие руки, неутомимые ноги, широкая спина гнутся в поисках лишней сотни фунтов. Ах, треклятая жизнь бедняка, ты гонишь за три моря наших мужчин, вместо того, чтобы оставить их у домашнего очага с трубкой в зубах и пинтой портера на столике да любящей жены с вязанием в кресле под портретом нашей обожаемой Виктории.
Гэри, знаешь, я научилась курить. Сейчас многие курят, вот и меня Роуз Санкшип научила. Это было так отвратительно поначалу, но сейчас я уже выучилась не кашлять, затягиваясь двухпенсовой сигарой. А вчера мы с Роуз и Дороти Брокенпит ходили на танцы в Морской клуб. Да-да, Гэри, эмансипация пришла и в наш северный край. Теперь «Симэн Интернэшнл» открыла дамское отделение в клубе. Мы неплохо провели время. Я танцевала с Грэгом Нодатом, Хью Кардиганом и двумя американскими моряками – Рэтом Баттлером и Эшли Уилксом. Они мне понравились. Не подумай ничего такого, они вели себя, как и подобает джентльменам, только нас всех веселил их акцент. Все делали мне лестные предложения прогулок и даже заграничных, но ты же знаешь, никто мне не нужен кроме тебя, а ухажеры осточертели.
Так я провожу время, мой Гэри. Ведь тот мерзкий ирландец, убеждавший тебя, что ехать в колонии или на заработки в Россию (что одно и то же в сущности) с женой – все равно, что переться в Ньюкасл со своим углем, оказал нам обоим плохую услугу. Я пропадаю без тебя, только твой подарок – сеттер Сэм утешает меня в одиночестве. Как он вырос из смешного щенка со времен Первой выставки, где он был тобой куплен. Теперь это славный пес – рослый обладатель шикарной «селедки». Наш чудак викарий Грэндисон, обожающий латынь до того, что даже наш родной город зовет не иначе как Novum Castellum super Tinam, обращается к Сэму на «вы» и называет Canis non vulgaris. Капеллан Дойл шепнул мне, что в переводе на английский это означает «пёс необыкновенный».
Приезжай и забери меня с собой, Гэри. Я буду ждать до Рождества.
Все еще твоя, Дэнни Секстон
