– Вы думаете - мы этого не знаем?! - пресёк партийный начальник. - Мы здесь работаем, а не в бирюльки играем! - заявил он ещё резче. - И вы покажите качественную работу в районе! Мы будем интересоваться, - заключил с угрозой и взглянул на дверь, показывая, что ожидает следующего посетителя.
В районной газете Вакера приняли с дежурной любезностью и осторожной приглядкой. Редактор, лет пятидесяти пяти, с простонародно-хитрым лицом, посиживал, выпячивая брюшко, и улыбался, будто говорил: «Стелить, дружок, я буду мягко, а уж как тебе спать придётся - не обессудь».
– Хорошее пополнение, - произносил приветливо, с сипотцой. - Не забывает, значит, нас Москва. Помогла.
Вид его так подкупал радушием, что не раскусишь: тонкая ли насмешка за словами или первозданная непосредственность?
– В такое время, сами поймёте, трудностей у нашей газеты под завязку, не до перекуров, - говорил редактор, не то жалуясь, не то укоряя. - Но, так и быть, о вашей работе мы сейчас не будем. Надо сперва вас устроить. Что же, окружим заботой...
Выразилось это в том, что редактор назвал хозяев, которые, возможно, пустят приезжего «на квартиру». В избе, куда пришёл Вакер, жила престарелая пара; ему сдали «комнату» - клетушку, отделённую от остального помещения перегородкой, не доходившей до потолка. Хозяин попивал, где-то в избе была спрятана кадка ароматной бражки; щедро распространяла душок всегда полная помоев лохань. Хозяева берегли тепло, фортку держали запертой, и Юрий ночами изнемогал, засыпая только с открытым ртом. Вскоре же спохватился в удивлении, что перестал замечать зловоние: организм свыкся.
Собирая материал для газеты, Вакер ездил по обширному району: попутные автомашины попадались нечасто, обычно он подсаживался в плетёную «коробку» - нечто вроде укреплённой на тележном ходу корзины, которую влекла мохноногая сибирская лошадка. Осенняя пора не затянулась, разом налегла стужа, и газетчик стал путешествовать на санях. Когда тайга расступалась, вдаль убегала белизна поля, кое-где помеченная извилистыми полосками тропок. За полем вырастал ельник, и в неясный морозный день опушенные снегом ветви выглядели повисшими в воздухе - сливаясь с низким безучастно-слепым небом.
Сдав очередную корреспонденцию о бригаде колхозниц, что ударно трудится под девизом «Всё для фронта! Всё для победы!» - Вакер поздним вечером шёл к местной девушке, наборщице типографии. Иногда заглядывал в избу-читальню. Её едва топили, и пожилая библиотекарша из сосланных ещё в начале тридцатых годов ходила по избе в тулупе, в бараньей шапке. Юрий не нашёл здесь ни одной непрочитанной книги - но теперь стало потребностью в тягостный час перед сном перечитывать и то, что хорошо помнилось. К нему приходило иное, чем прежде, понимание книг. Он вдумывался в них с острой чуткостью российского немца, который страдает из-за своего происхождения. Всё его существо жаждало доказательств, что немцы не должны страдать в России.
В романе Гончарова «Обломов» он с жадным удовольствием оглаживал взглядом фразу: «Немец был человек дельный и строгий, как почти все немцы». Это заявил русский писатель! «Дельный! - повторял Юрий мысленно. - Дельный, как почти все немцы!» Если бы не это, если бы не деловой Штольц - русские горлохваты обобрали бы Обломова до нитки. А взглянуть вообще? Не будь Штольцов, вся страна оставалась бы ленивой, захудалой, недвижной Обломовкой. Россия испытывала сильную нужду в немцах, и потому судьба здесь так благоприятствовала им. Некий Рейнгольд, который вместе с отцом Штольца пришёл пешком из Саксонии, нажил четырёхэтажный дом в Петербурге. Краткое упоминание, но - принадлежа классику, - который ничего не скажет случайно, о сколь многом оно говорит!
Лёжа на кровати в своей клетушке, освещённой слабой лампочкой, Юрий, воодушевляясь, думал, что фраза говорит о собранности, об основательности, о пристрастии к порядку - о чертах, которые малораспространены среди русских и потому стоят четырёхэтажных домов, земельных угодий, паровых мельниц и фабрик...
Тут ему вспомнилось прочитанное в тетрадках хорунжего о том же романе «Обломов». Хорунжий указывал на упоминание иного рода. Подростком Андрей Штольц однажды отсутствовал дома неделю. Потом родители нашли его преспокойно спящим в своей постели, «а под кроватью лежало чьё-то ружьё и фунт пороху и дроби». Мать Андрея, русская, засыпала его вопросами: «Где ты пропадал? Где взял ружьё?» А немец-отец спросил лишь: готов перевод из Корнелия Непота на немецкий язык? Узнав, что не готов, он вытолкал сына из дома: «Приходи опять с переводом, вместо одной, двух глав».
О ружье же отец не сказал ни словечка, не потребовал вернуть его владельцу. Других немцев поблизости не проживало, ружьё могло быть украдено только у русских - а это обстоятельство нисколько не тронуло старого Штольца. Полезное недешёвое приобретение осталось дома. Хорунжий записал в тетрадке вывод: немцы, известные честностью, строго преследовавшие воровство, на отношение к русским своего нравственного закона не распространяли.
