Всем похожие на согдийцев, Люди не умели думать. Вернее, они думали, что умеют делать это, но результат их мыслей редко подтверждался. Тогда они начинали думать о том, почему это произошло. А так как ничего дальше не происходило, они думали, почему так получилось. И так – повторяясь, они как бы и думали о чем-то, а получалось – ни о чем. В конце концов, Люди останавливались на мысли: а зачем они вообще думают? И закономерно возвращались в развитии к ослюдам. Иногда – к Осам. Но чаще всего – к Ослам. Те, в свою очередь, и не пытались объяснять ни свои мысли, ни поступки.
Тем не менее у Людей была перспектива: они нравились Богам, то бишь Йошке. Обладающие немереной сексуальной привлекательностью, молодые самцы Людей были так вкусны, что поглощать их в малосоленом виде, чуть теплыми, свежими и потными, чуть приглушенными дубинкой по голове, смаковать их, начиная с подмышек и паха до гениталий, еще способных выдавить молоки для соуса, – от такого блюда отказаться становилось выше её запредельных сил.
Случалось это скорее всего от того, что со временем к Йошке, как и к Циле, начали возвращаться зачатки обоняния и вкуса на уровне определения феромонов, (соленое они ещё не сильно отличали от сладкого, а кислое – от горького; сероводород – от аммиака, озон – от азота), плоть противоположного пола влекла и возбуждала их теперь не только цветом кожи и звуком голоса. Гастрономическое наслаждение разными частями тела самцов Людей стало их тайным пороком. Потому и остатки трапезы приходилось зарывать глубоко в почву, чтобы не смущать непосвященных в свой ритуал согдийцев. Особенно после странного случая на капище у костра, когда один из полоумных огромных евнухов в танце выбил могучей пяткой из выжженной земли обглоданный человеческий копчик и засветил им в глаз другому евнуху. Глаз вытек. Копчик остался торчать из глаза. Это было настолько чудесно, что раненного евнуха тут же нарекли святым и посадили в глубокую яму, прикрыв её от дождя листьями. На удивление, евнух остался жив и ещё долго принимал благодарные плевки от проходящих мимо, пока не умер с голода. Тратить еду на святых у согдийцев было не принято. Считалось, что слюна, как и моча («божья роса») дарят святость – шаг в бессмертие. И, чем раньше оплеванный святой помирал, тем совершеннее он был в своём святом предназначении при жизни.
Страх перед смертью был изжит в Согдиане уже давно. Все согдийцы были убеждены, что раз времени (конкретного времени жизни) не существует, то они никогда и не рождались, а жили во времени смерти всегда и это должно продолжаться бесконечно. Так же, как бесконечно будет всходить и заходить солнце, течь вода, увядать и расти трава, поэтому всё окружающее их останется неизменным и вечным. Да, соглашались согдийцы, время имеет цикличность дня и ночи, но не более того. Есть цикл существования растений и животных. Но этот цикл другой, свой, чуть длиннее, чем круговорот приема, переваривания пищи и последующего опорожнения. Потому что он входит в цикл роста, когда из общего навоза непременно появится новое растение, которое сожрут новые животные, а согдийцы в результате съедят подросшее мясо со свежим гарниром. Не всё же мальчиками питаться?..
Но какого-то страшного конца этому движению нет, и он невозможен. Потому что Боги вечны. А всё вокруг, включая самих согдийцев, и есть маленькие части тех самых Богов, которых никто не видел. Оно и правда: как может часть увидеть целое, в которое она включена? А Йошка и Циля видны только в качестве отражения этих Богов на поверхности согдианских луж. Прекрасное, всезнающее и мудрое их отражение. Которое несет согдийцам красоту и память Вселенной…
Решив отказаться на этом основании от нетонущего ковчега, Йошка выбрала другой путь спасения.
Она, прикинув своим математическим умом, что уровень вод потопа не достигнет и тысячи метров над всей сушей, принялась за строительство Араратской горы и переселением на её вершину всего живого.
***
Хвам отправлялся на стройку века со своей бригадой палачей из Соседней Долины. Малик и Ишта, его теперешние покровители, давно ждали чего-то подобного. Собирая, наконец, Хвама на подвиг, Ишта сказала напутственно:
– Вот тебе топор. Береги его. Смотри, не затупи! Он не для костей, а для плоти.
Малик добавил:
– Сам можешь не возвращаться. Но топор верни. Он священный.
– А на… зачем он мне тогда?! – возмутился Хвам. – Таскать такую тяжесть… Я мясо рукой рублю.
– Э-э, нет… – сказала Ишта. – Когда они построят гору до небес, этим топором ты прорубишь небесный свод и воды хлынут на землю.
– Вот этим топором? – удивился Хвам.
– Только им. Если доживешь, конечно.
Хвам заткнул топорище за пояс. Он уже ничему не удивлялся последнюю сотню лет. Он знал, что Малик и Ишта сейчас пойдут вместе в душ, чтобы там заняться согдийской любовью и обсуждением мероприятий по спасению человечества чужими руками, поэтому сам устроился тут же на высоком балконе, в кресле, и закурил.
