В дальнейшем, оттеняя в своем докладе весьма тяжелую обстановку на северном Донском фронте, я указал на настоятельную необходимость немедленной присылки туда подкреплений добровольцев или кубанцев. Я сказал, что с помощью их нам удастся быстро ликвидировать продвижение противника, а успех, кроме того, весьма благотворно отразится на состоянии духа казаков этого фронта. Совместная боевая работа, добавил я, сблизит казаков с добровольцами, и донцы воочию убедятся, что они не одиноки. Главнокомандующий перебил меня и резко сказал: «Вы просите помощи, а сами[274] злейшие враги Добровольческой армии»[275]. Наступила длинная неловкая пауза. Быть может, ген. Деникин и сам понял неуместность своей фразы, но упорствуя, не счел нужным, как-нибудь сгладить тягостное впечатление. Обойдя молчанием незаслуженный упрек, я скомкал конец доклада, и поспешил уехать в Новочеркасск. В душе у меня невольно нарастало сознание бесполезности, при таком отношении к нам Главнокомандующего, надеяться на какие-либо положительные результаты моего доклада. Несомненно было, что личные счеты и побуждения того же порядка у ген. Деникина доминировали над интересами общего дела. Стали яснее обрисовываться невидимые ранее причины и таинственные силы, оттягивавшие перевозку пластунских батальонов, тормозившие вывоз со ст. Караванная материалов, нужных для Таганрогского завода[276], задерживавшие отправку на Дон тяжелых орудий, купленных нами в Севастополе[277]. В общем, зрела мысль, что в разыгравшихся страстях злобы и ненависти тонули общие интересы дела и наверх всплывала ненасытная жажда личной мести. В тяжелый момент для Войска, ген. Деникин признавал возможным сводить личные счеты. Невероятной и, может быть, кошмарно-чудовищной, покажется читателю эта мысль, но, к сожалению, беспристрастный анализ его отношения тогда к Донской власти, неуклонно приводит к такому заключению. Донское командование было бельмом в глазах ставки Добровольческой армии. В то время, как Кубань с помощью добровольцев освободилась от красных и ген. Деникину, в силу этих условий, удалось сломить и подчинить себе Кубанское казачество, Дон оставался самостоятельным и гордился своей независимостью. Донское Войско не только само освободилось от большевиков, но и сумело создать образцовую армию и широко помогать Добровольческой армии. Правы те, кто утверждает: не будь Дона, не было бы и Добровольческой армии. Он щеголял своим порядком, как на фронте, так и в тылу, чем не могла похвастаться Добровольческая армия. Под давлением союзников Донская власть признала над собой, и то вынужденно, главенство ген. Деникина, но перед тем устами своего Атамана она заявила, что в ген. Деникине не видит то лицо, которое могло бы успешно справиться с предстоящей огромной задачей водительства всеми вооруженными силами юга России. Было подчеркнуто, что до сего времени ген. Деникин не проявил себя ни политическим деятелем государственного масштаба, ни талантливым организатором, ни дальновидным дипломатом. Одного же военного таланта и солдатской прямолинейности при той чрезвычайно сложной и запутанной внешней и внутренней обстановке и при нахождении еще Добровольческой армии на казачьей территории, бесспорно, было недостаточно.
Я не берусь судить, насколько были основательны такие предположения. Главное то, что они были высказаны открыто и даже, я бы сказал, официально, что, конечно, задело ген. Деникина.
Предсказания ген. Краснова в отношении ген. Деникина сбылись: «Деникинский период» кончился крушением, а сам ген. Деникин нашел себе спасение на английском миноносце. Возможно, что современникам еще не по силам разобраться, насколько в этом повинен ген. Деникин как Главнокомандующий. Только будущий историк сумеет беспристрастно разобраться в действительных причинах краха «Белого движения» на юге и скажет свое последнее правдивое слово. Сейчас же, мне кажется, важно зафиксировать те и другие положения, имевшие тогда место, так или иначе влиявшие на общий ход событий.
