Дуэль есть рудимент нравов и обычаев, восходящих к рыцарским и даже ещё более ранним, воспетым Гомером временам – «веку героев». И ровно в той мере, в какой поединок окутан аурой тех невозвратимых эпох, он обретает поэтический характер, притягивая к себе жгучее внимание современников более благоустроенных, но потому и более вялых и бесцветных общественных порядков: «есть упоение в бою». Недаром же тема дуэли всегда была одной из приметных тем русской литературы от Пушкина и Лермонтова до Чехова и Куприна.
«Героические времена» – плод особого стечения обстоятельств. Они возникают на непродолжительные периоды в исторических разрывах, когда одни формы господства общественного целого над индивидом уже ослабли, а другие ещё не вошли в полную силу. И потому на передний план исторической сцены выступает самостоятельная личность. Именно такие эпохи Гегель считал благоприятствующими расцвету искусства:
Нравственность и справедливость должны всецело сохранять индивидуальную форму в том смысле, что они должны зависеть исключительно от индивидов и становиться живыми и действительными лишь в них и посредством их… Герои – это индивиды, которые по самостоятельности своего характера и своей воли берут на себя бремя всего действия, и даже когда они осуществляют требования права и справедливости, последние представляются делом их индивидуального произвола. В греческой добродетели имеется непосредственное единство субстанциального начала и индивидуальных склонностей, влечений, воли, так что индивидуальность сама для себя является законом, не будучи подчинена никакому самостоятельно существующему закону, постановлению и суду.
То же самое писал и великий преемник гегелевской философии В.И.Ленин в «Государстве и революции»:
Только коммунизм создаёт полную ненадобность государства, ибо некого подавлять, – «некого» в смысле класса, в смысле систематической борьбы с определённой частью населения. Мы не утописты и нисколько не отрицаем возможности и неизбежности эксцессов отдельных лиц, а равно необходимости подавлять такие эксцессы. Но для этого не нужна особая машина, особый аппарат подавления, это будет делать сам вооружённый народ с такой же простотой и легкостью, с которой толпа цивилизованных людей даже в современном обществе разнимает дерущихся или не допускает насилия над женщиной.
В свете этого ленинского замечания легко видеть, что современное российское общество опускается ниже любой «цивилизованности».
Это, впрочем, не значит, что, ссылаясь на авторитет великого немецкого философа, любой ярмарочный анархист вроде Ноздрёва может считать себя равным древним героям, «субстанциальной личностью». Век героев оставлен далеко позади железным девятнадцатым, у которого предусмотрены другие формы самовыражения – разные, но другие. Ноздрёв – это ведь тоже «лишний человек», как и Онегин. В нём тоже кипит здоровая жизненная стихия, не находящая себе выхода на почве его собственного имения, и потому выливающаяся в «семнадцать бутылок шампанского» и прочие «истории». Правда, в отличие от Онегина Ноздрев не усматривает в своём положении никакого повода для английского сплина или русской хандры. Ему комфортно в пределах своего «беспощадного бунта». Но производимый ноздрёвскими бунтами беспорядок есть только оборотная сторона казённого порядка, поддерживаемого капитан-исправниками, – необходимое и приятное к нему дополнение.
И ТО, ЧТО великий поэт, вроде бы «обязанный» стоять выше всех светских условностей, с презрением отвергать все его ритуалы, снизошёл до них, означает не рабское подчинение обстоятельствам, а нечто качественно иное. Давно омертвевшую форму он, подобно герою «Выстрела» Сильвио, оживил и наполнил содержанием, принадлежащим не прошлому, но будущему – тем временам, когда уже не будет ни полиции, ни съезжей избы, чтобы поставить подлеца на его место, и, следовательно, эта обязанность ляжет на каждого свободного гражданина.
Так пусть никто не осудит поэта, что он «пал жертвой предрассудков». Сквозь аристократическую пустоту его деяния явственно проступает суверенитет личности, её «субстанциальность».
Дуэль и смерть Пушкина – из того же ряда «подчинения светским условностям», что и супружеская верность Татьяны. Она относится к такого рода нравственным деяниям, в которых осуществляется переход старой опустошённой формы в новое, более высокое и богатое содержание. «Гений никогда не упреждает своего времени, но всегда только угадывает его не для всех видимое содержание и смысл», – сказал о Пушкине Белинский.
Словом, врёте, подлецы! Он разделяет с вами ваши предрассудки, но не так, как вы – иначе!
Александр ФРОЛОВ
В Нижегородской области и в наши дни еще гуляет легенда, будто прототипом Русалки была крепостная девушка, жившая по соседству с Болдиным, в городе Лукоянове…
Автор: Геннадий Михеев
Источник информации: "Алфавит" No.32, 2000.
