Но это право человека в одном отношении отличалось от всех остальных так называемых прав человека. Тогда как эти последние на практике распространялись только на господствующий класс – буржуазию – и прямо или косвенно сводились на нет для угнетённого класса – пролетариата, здесь снова сказывается ирония истории. Господствующий класс остается подвластным известным экономическим влияниям, и поэтому только в исключительных случаях в его среде бывают свободно заключаемые браки, тогда как в среде угнетенного класса они, как мы видели, являются правилом.
Полная свобода при заключении браков может, таким образом, стать общим достоянием только после того, как уничтожение капиталистического производства и созданных им отношений собственности устранит все побочные, экономические соображения, оказывающие теперь ещё столь громадное влияние на выбор супруга. Тогда уже не останется больше никакого другого мотива, кроме взаимной склонности…
То, что мы можем теперь предположить о формах отношений между полами после предстоящего уничтожения капиталистического производства, носит по преимуществу негативный характер. Но что придёт на смену? Это определится, когда вырастет новое поколение: поколение мужчин, которым никогда в жизни не придётся покупать женщину за деньги или за другие социальные средства власти, и поколение женщин, которым никогда не придётся ни отдаваться мужчине из каких-либо других побуждений, кроме подлинной любви, ни отказываться от близости с любимым мужчиной из боязни экономических последствий. Когда эти люди появятся, они отбросят ко всем чертям то, что согласно нынешним представлениям им полагается делать; они будут знать сами, как им поступать, и сами выработают соответственно этому свое общественное мнение о поступках каждого в отдельности, – точка.
Ф.Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства.
Освобождение любви, – подсказывает нам и роман, и вся пушкинская лирика, – пустая фраза без изменения самых глубоких основ человеческой жизни, без освобождения общества. И за это можно пожертвовать жизнью.
ДА, ПОЭТА травили, провоцируя на дуэль. Но в этом не было ещё ничего из ряда вон выходящего. Дуэль как рудимент прежних времен в пушкинскую эпоху вполне уже окостенела, превратившись в ритуал, атрибут хорошего тона и едва ли не в рутину. В принципе никто не требовал от дуэлянтов непременно убивать друг друга – «общественное мненье» вполне удовлетворялось самим фактом стрельбы, если только она не велась нарочито в воздух. У Пушкина в жизни было немало такого рода дуэлей, и из всех он вышел, кажется, без единой царапины. Но с последней дело обстояло иначе. Пушкин сам искал поединка – причём не ритуального, а именно смертельного. Не в мушкетёрской запальчивости, а вполне обдуманно и хладнокровно, он добился, что Дантес был вынужден вызвать его первым. Точно так же четыре года спустя искал поединка Лермонтов. Оба были загнаны в безвыходное положение, из которого дуэль была единственно достойным выходом в системе данных общественно-исторических условностей, то есть в глазах света.
Что греха таить, Пушкин дорожил мнением «большого света». Подозрение, что в салонах видят в нем стихотворца прежде дворянина, причём более родовитого, чем большинство присутствующих, жалило его, как и Чарского, порой не менее больно, чем укусы его ничтожных литературных противников. Сын своего времени и «человек с предрассудками», Пушкин не только не искал, но и не мыслил себе иного по форме выхода. «К чему бесплодно спорить с веком?»
Но что такое дуэль в её исконном значении? Право дуэли есть не что иное, как право личности «урегулировать спор» без посредства публичной власти государства. Как таковое, оно есть право общечеловеческое, превратившееся, однако, в силу многих причин в наследственную привилегию дворянства. По словам одного историка русской культуры, «классовая мораль дворянства, рыцарства, шляхты выросла из отрицания безраздельной власти рассудка, связанной с развитием мира товарных отношений. Односторонний характер сознания, занятого мелкими расчетами обыденной жизни, сделал более ценным в общественном отношении обратное поведение. Рыцарский образ жизни требовал безрасчетной широты, презирающей соображения пользы. Он требовал справедливости, которая добывается не в суде, основанном на юридических формулах и крючкотворстве чиновников, презираемых дворянством, а в стихийном исходе поединка, дуэли».
Власть же требует от оскорблённого установить авторов глумливого диплома ордена рогоносцев и привлечь их к суду за «причинение морального вреда». Если же индивид, не делая этого, стремится восстановить справедливость самостоятельно, самолично судит и казнит обидчиков, то государство видит в таковом поступке покушение на свои прерогативы и применяет суд, чтобы наказать всякого, кто попытается присвоить его функции. Пушкина и Дантеса тоже ведь судили. Посмертный приговор по делу о дуэли так и гласит: «Камер-юнкера Пушкина – повесить».
