Важно внутреннее содержание происходящего. Возможно ли взаимное счастье скучающего денди и великосветской дамы – княгини и генеральши? В принципе да, если они скинут свои социальные одеяния. Совершат, так сказать, сексуальную революцию. Выпадут из этой жизни. Например, если Татьяна станет вольноотпущенницей любви, подобно античным гетерам, европейским куртизанкам или японским гейшам. Татьяна, – Северная Аспасия, блеск! Те женщины, однако, по словам Энгельса, стояли практически вне общества…
Такова дилемма: любовники могут соединиться либо пошло, либо не могут соединиться никак, оставив себе лишь идеальное обожание на расстоянии, ибо любое мало – мальское сближение в пространстве рождает, по крайней мере в Татьяне, нестерпимую муку неисполнимого желания: «Я вас прошу меня оставить!» Но Онегин на расстоянии не хочет и не может. И в этот момент поэт его оставляет. Роман завершается буквально на полуслове, и в этом есть своя безнадежная логика – драма достигает своей кульминации, за которой нет ничего, никакого разрешения. Может быть, именно поэтому
А нам остается гадать, чем кончилось дело. Да что тут гадать, если эпоха не позволяет разрешить эту коллизию? Но коллизия «схвачена» поэтом, зафиксирована как драма, и не только любовная. Главное здесь – любовь Татьяны, а не Онегина, и проистекающая из неё трагедия Татьяны. Абсолютность её требований к счастью. Онегин при всем его благородстве и развитии, сердце и уме оказывается ниже. Но она его все равно любит. И потому её любовь – тоже безнадежная и безответная – все же другая, не такая, как безответная любовь Онегина. Вся суть в том, какого «ответа» ждала Татьяна, и какого «ответа» ждал Онегин.
Татьянино требование предъявлено Пушкиным от имени своей героини русскому обществу. Ему предъявлен счет за то, что оно изгоняет Татьянину, то есть единственно достойную человеческого существа, любовь с земли в заоблачные или подземные сферы. Выход: или самопогребение заживо, хотя бы в привычку или в «заботы суетного света», или уход из жизни, как у Вертера. Ибо в конкретных условиях места и времени для реального, чувственного воплощения такой любви места нет.
Эта любовь может найти себе место лишь в идеальном внутреннем мире поэтов, таких, как Данте или Петрарка, которым даже смерть и небытие Беатриче и Лауры дают лишь новый импульс к творчеству. Земной инкарнацией такой любви становится рыцарство, суть которого не в «галантерейном» обращении с женщиной и прочих куртуазностях, а в его пушкинском апофеозе – Рыцаре бедном:
Но Онегин не поэт и не рыцарь. Он просто «добрый малый». По силам ли ему все эти страсти? Нет, не по силам:
И в том, что он не сделался ни тем, ни другим, содержится приговор не ему и не Татьяне, а приговор обстоятельствам, в которых обычная, нормальная человеческая любовь является уделом лишь сверхчеловечески сильных личностей, место которым не в жизни, а в монастыре – каменном или духовном.
И все же вывод-то отсюда какой? Такой же, какой был сделан Глебом Успенским о «выпрямляющей» человека статуе Венеры с Милоса. Неизвестный автор изваял существо столь совершенное, что представить его в каком бы то ни было из положений современной жизни – дело невозможное. Но поскольку этот образ существует, то он не может и не воплотится в действительность. Следовательно, условия, достойные человеческого существования, возможны. Более того, они необходимы и неизбежны. Следовательно, борьба за эти условия необходима и небезнадёжна.
Если возможна такая любовь, как у Татьяны, то значит, возможны и необходимы условия, в которых она не будет намертво сопряжена с безысходной трагедией, получит более гуманный, чувственный выход. Она должна быть доступна просто «добрым малым», и пока этого не произошло, это верный знак, что «что-то неладно в королевстве датском». Что высший класс, завоевав себе самое удобное место под солнцем, одновременно лишил себя высшего в мире наслаждения и самого человеческого среди всех прав в мире – права свободно избрать любимого человека.
