Допустим, Татьяна не права, и чувство Евгения не мелкое, а самое что ни на есть подлинное. Но тогда выходит совсем худо. Пока Онегин не любил, а только лишь углублял науку страсти нежной, то есть лицемерил, умел казаться новым, являлся гордым и послушным, заставлял верить, пугал отчаньем, ловил минуту умиленья, побеждал умом и страстью невинных лет предубежденья и прочее, он всегда имел полный успех. Но когда он впервые в жизни по-настоящему полюбил женщину, то тут же потерпел крах. Объективно его чувства получились пошлыми, мелкими и оскорбительными для возлюбленной вопреки их субъективному благородству. В чем тут дело?
НЕКТО Гремин, долженствующий изображать из себя на оперных подмостках заслуженного генерала и мужа Татьяны, поёт изумительным басом о том, что порывы любви благотворны во всех возрастах. Но не судите о Пушкине по оперным либретто! В отличие от либреттиста он утверждает в своём романе нечто прямо противоположное:
Пушкин знал о чём писал. Из всех его ума холодных наблюдений и сердца горестных замет это, кажется, самое холодное и горестное.
«Безалаберный! Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь о M-de Керн, которую с помощию Божией я на днях у[-]» (из письма Соболевскому, март 1828-го).
Увы, так отзываются о мимолетном виденье и гении чистой красоты, о самой знаменитом своём увлечении всего лишь два с половиной года спустя в записке приятелю, промеж финансово-издательских хлопот. Без слёз, без жизни, без любви… Поистине «печален страсти мёртвой след».
О том, что мы с вами, читатель, только что сделали, Пушкин отзывался так: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал, и мерзок не так, как вы. Иначе». Запомним же последние слова и постараемся их понять.
Под возрастом поздним и бесплодным Пушкин подразумевает здесь возраст не столько физиологический и индивидуальный, сколько исторический и социальный, означающий какую-то нисходящую линию в эволюции человеческих отношений, на которой любовь вырождается в страсть, оставляющую после себя лишь мёртвый след. Это фаза, говоря словами Бальзака, утраченных иллюзий. Страсть не ищет ничего сверх того, что может получить, она лишена бесконечного идеального содержания. Поэтому если жажду любви невозможно утолить ничем и никогда, страсть, какой бы безумной она ни была, обязательно достигнет насыщения, за которым следует период сытого равнодушия и озлобления до следующего прилива жажды. Читайте «Крейцерову сонату» Льва Толстого! Не сам ли Онегин намекнул на неизбежность такого оборота в своей первой лекции Тане: «Я, сколько ни любил бы вас, привыкнув, разлюблю тотчас». Страсть превращает другого человека в предмет удовлетворения потребности, в вещь. Это и есть то, что называется развратом.
Но разврат бывает не только в отношениях полов. Он пронизывает собой все общественные отношения в той мере, в какой они становятся «вещными», отчужденными. Господство таких отношений делает те дары, которые Онегин хотел бы получить от Татьяны, объективно пошлыми и грязными. И не в том, конечно, дело, что будут злословить по этому поводу в светских гостиных. Вряд ли Татьяна в своем «степном» развитии так уж устрашилась бы «шепота и хохотни глупцов», столь убийственно авторитетных для её возлюбленного в случае дуэли с Ленским и, наоборот, столь утешительных для тщеславия в данных обстоятельствах. Можно подняться выше злословия. Да и вообще развитый человек должен стоять выше мнений светской черни. Однако последний тезис каким-то неуловимым образом сливается с суждением светских львов и львиц о «свободе любви».
«Именно потому, что в современном обществе классы наиболее говорливые, шумные и «вверхувидные» понимают под «свободой любви» №№8-10 (Свободу от серьезного в любви, от деторождения, свободу адюльтера. – А.Ф.), именно поэтому сие есть не пролетарское, а буржуазное требование… Дело не в том, что Вы субъективно «хотите понимать» под этим. Дело в объективной логике классовых отношений в делах любви».
Так писал Ленин Инессе Арманд о социальном механизме подобных слияний и перетеканий высокого в низкое. Светское оправдание супружеской неверности тем фактом, что любовь в любом случае выше брачного контракта, только по видимости признает любовь высшей ценностью, а на самом деле оно глубоко оскорбительно и для любви, и для женщины. Сразу вспоминаются слова классика о браке как неофициально узаконенной проституции.
