Шестьсот шестьдесят шесть погубленных душ в обмен на свою собственную и жизнь отца в придачу. Что выберет Пашка? Удастся ли ему обыграть древнее зло с помощью телефонного приложения?
— Душу я, Пашка, продал по старинке, без этих новомодных штук, — делился в ночь на среду, шестого июня, в вызванном приложением сне бес Иван Лавриков. — Обленился, скажу тебе, Вельзевул, работать не хочет. А с другой стороны — всякий за семь с половиной тысяч лет без выходных взвоет. Так что можно и понять. А так-то дела оно не меняет. Хоть через телефон, хоть после личного общения с, так сказать, представителем. Я, Пашка, до того, как контракт подписать, пострадал с избытком, ты не думай, что за хорошую жизнь такие сделки предлагают. Мне пять лет было, когда в машину родителей на всём ходу фура двадцатитонная въехала. И остались от них рожки да ножки. Бабуля, отцова мать (надеюсь, ей там воздалось в райских кущах заслуженно покоя), всё, что могла, для меня сделала. Только она сама на ладан дышала. Вот ты, Пашка, думаешь, что у тебя семья бедная, предки, как ты говоришь, никудышные? А мы с бабкой годами гречкой на воде питались. И Перестройка многих не щадила, и детство в 90-е — то ещё удовольствие. У бабки в своё время очень лихо квартирку её увели! Короче, если без подробностей, скажу тебе так: были вполне причины для такой мены. И я тебе признаюсь честно: не жалею! Точнее, жалею, но не о том. Дурной стал от радости, о чём только не додумывался просить, но не о здоровье. Потому что казалось мне оно непробиваемым. А в итоге всего восемь годков покуражился — и того. Обидно. Я, Пашка, бес в своём роде уникальный. Вообще-то, такие чины только за очень солидный стаж в Аду дают. От пары веков, брат! Но мне вот опять свезло не по-детски. Вписался я в новый проект Вельзевула красиво. И муки адские проскочил. Сразу — на ответственное задание. Не выходит только ни черта! — расхохотался наконец Лавриков. — Но мы ещё повоюем! Я так-то упрямый чел! Я ещё её достану, тётку эту!
Пашка насупился, и черты его во сне на связной подушке стали суровые. Идея советоваться с Лавриковым после напоминания о Зинке стала казаться сверх хреновой.
— Да ничего ей не будет, училке твоей, расслабься! — приметил перемену бес-лотерейщик. — Такая, как она, даже если в крохотный разгул пойдёт — потом обязательно раскается! Не отниму я небесные просторы у такой, не получится!
— И на фига тогда? — выдал Пашка и понял, что может с бесом во сне и сам разговаривать.
— А тут тоже — благое дело! — стал хихикать Лавриков пуще прежнего, даже слёзы на глазах у него выступили. — Спасаю хорошего человека от сверхурочной работы! Вот ты сам — как считаешь: за праведную жизнь в труде и благодати, помощь ближним и прочую лабуду, что человек, так сказать, на пенсии, после похоронного тура, заслуживает?
— Ну… Рай, получается, — моргнул спящий Пашка.
— Рай — это просто география. А делать-то что человек хороший должен, если по справедливости?
— Ну… не знаю… отдыхать, радоваться.
— Вот! — подскочил Лавриков. — Вот! Устами младенца! Радости там, конечно, своеобразные — но тут у каждого свой вкус. Только вот над Зинулей нависли тысячи лет ишачания, к тому же неблагодарного, да ещё и с полным сохранением памяти! Ну и кому это всралось, прости господи? Вместо курорта и покоя — на галеры! А я её спасаю! Только, стерва, не спасается никак! — опять расхохотался он. — Упёртая. Не понял ни хрена, да? — хмыкнул потом бес.
Пашка снова насупился, хотя и правда ни хрена не понял.
