Томас Вулф был неправ, когда писал, что невозможно вернуться в тот дом, откуда вы родом. Вулф таки
Когда он медленно ехал по улице, то увидел мужчину примерно его лет, окапывающего цветочные грядки перед домом Уайнстайнов. У него были редкие седые волосы, заметный животик, но Деймон узнал его, хотя их разделяло расстояние в двадцать ярдов и почти полвека жизни. Это был Манфред Уайнстайн.
Деймон помедлил, прежде чем нажать на тормоз. О чем можно говорить после стольких лет? Не предал ли этот взрослый человек те невысказанные обеты, которые связывали двух мальчишек? Не охватит ли каждого тайное разочарование при обхцении? Расставаясь на следующий день после выпускного вечера, они пообещали не терять друг друга из вида, сохранить дружбу.
То, что казалось привычным прощанием на лето, ширилось, углублялось, становилось провалом, пропастью, геологическим разломом. И может быть, лучше все и оставить в таком виде.
Деймон задумчиво держал ногу на педали тормоза. Наконец он снял ее, решив поддать газу. Но было уже поздно.
— Святые угодники! — Манфред Уайнстайн спешил к нему с лопатой в руке. — Роджер Деймон!
Деймон вылез из машины, и какое-то мгновение они стояли молча, глядя друг на друга и глупо улыбаясь. Затем пожали друг другу руки. Уайнстайн бросил лопату, и они сделали то, чего никогда не делали в мальчишеском возрасте, — обнялись.
— Какого черта ты здесь оказался? — спросил Уайнстайн.
— Приехал навестить тебя.
— Все тот же старый врун! — Голос у Манфреда по-прежнему был низкий и громкий, и Деймон понадеялся, что соседей, которые слышат, как Уайпстайн встречает друга детства, шокировать нелегко. — У меня кофе на плите. Заходи. У нас с тобой вдоволь времени.
На кухне стоял все тот же выскобленный деревянный стол, за которым мать Манфреда, высокая полная женщина в синем переднике, отороченном белыми кружевами, угощала их молоком и пряниками, когда они возвращались вечером после игры. Теперь они пили кофе — может быть, из тех же чашек. Жил Уайнстайн один. Пока он лежал в госпитале после войны, его отец продал магазин готовой одежды, в котором Манфред подрабатывал после окончания колледжа.
Деймон освободился от потока воспоминаний.
— Каким образом ты стал продавать галстуки и смокинги? — спросил он, — Я-то думал, что ты подался в бейсболисты.
— Так я и сделал, — грустно сказал Уайнстайн. — Меня приглашали и старые «Бруклин Доджерс», и «Ред сокс». А потом я отколол глупость.
— Не похоже на тебя.
— Это ты так думаешь. Я бы мог возвести небоскреб из моих ошибок. Впрочем, как и многие другие, вероятно.
— Что ты сделал?
— Я доигрывал последний сезон в «Арнольде». Мы вели семь к трем, и игра была сделана, что понимали все, кроме твоего закадычного дружка Манфреда. Мяч полетел в мою сторону, но слишком далеко для третьего базового, я прыгнул за ним и попытался схватить, но потерял равновесие и основательно пропахал землю. Я все же поймал мяч, но вместо того, чтобы бросить его ребятам, сам, как последний идиот, попытался запустить его в поле и тут услышал хруст в плече. Так и кончилась моя карьера. В одну секунду. — Он вздохнул, — Кому нужен защитник с одной рукой? И я, как ты выразился, стал продавать галстуки и смокинги. Человек должен есть — любил повторять мой отец. В нем было полно таких премудростей. — Уайнстайн улыбнулся, — Во всяком случае, я рад, что он жив и обитает в Майами, скоро ему будет девяносто, этакий веселый вдовец среди пожилых леди, он по-прежнему шлет мне самородки своего разума из Солнечного Пояса. Сам я женился после войны, мне повезло, насколько это возможно. Жена была хорошей хозяйкой и не пилила меня, во всяком случае, я этого не помню, она подарила мне двух прелестных детей, мальчика и девочку; оба сейчас взрослые и работают в Калифорнии. Но давай сменим тему, — резко сказал он, — Я годами не вспоминал о Нью-Хевене. О тебе я знаю, читал в газетах эти штуки. Никак ты ныне высоко взлетел, не так ли?
— Средне, — сказал Деймон. — Хорошая жена. Вторая. В свое время сделал ошибку и рассчитался за нее. Детей нет. — И добавил, вспомнив Джулию Ларш: — Тех, кого я знаю.
— После таких новостей стоило бы съездить и навестить тебя, — сказал Уайнстайн.
— Было бы неплохо, чтобы ты собрался. Ради прошлого.
— Да, старые времена. — Уайнстайн на мгновение закрыл глаза, а затем махнул рукой, словно отгоняя невидимую паутину. — Мне рассказали, что когда ты приезжал на похороны отца, то спрашивал обо мне, и я думал даже черкнуть тебе, но так старался выжить, что было не до того.
— Как долго ты был в госпитале?
— Два года.
— Господи милостивый!
— Было не так плохо. Никто мною не командовал, не орал на меня, и я вдоволь занимался образованием. Мне нечего было делать, и я читал все, что попадало мне в руки.
Деймон видел, что сделали с ним годы, как глубоко морщины прорезали его лицо.
