Как и Деймон, она была совершенно невинна, и у них все произошло впопыхах и быстро. Опи торопились и во второй раз, занимаясь любовью, потому что были в его комнате, и он не знал, когда вернутся родители. Смущенный неловкими предосторожностями, которые предпринимала Элси, он спросил ее, что она будет делать, если обнаружит, что забеременела.
— Я покончу с собой, — спокойно сказала она.
Вспоминая это время, Деймон подумал о том, как непохоже нынешнее молодое поколение на молодежь дней ею юности. Сам он не имел детей, если не считать сына Джулии Ларш, но от своих друзей, у которых были дети-подростки, слышал, как юноша, не имеющий нрава голоса, приглашает на уик-энд в дом девочку, и та без всякого стеснения знакомится с его родителями, и о матерях, дарящих дочери в день пятнадцатилетия противозачаточные таблетки. Он не знал, к чему ведут подобные изменения, укрепилась ли любовь на столь долгом пути, но сомневался, что сегодня восемнадцатилетняя девушка скажет, что покончит с собой, обнаружив, что беременна.
Во всяком случае, испуганный словами Элси, он никогда больше не притрагивался к ней, и с тех пор, как она закончила школу и уехала в Бостои, чтобы поступить там в колледж, они больше не виделись. Манфред никогда не показывал вида, что знает о романе между сестрой и своим лучшим другом, и, проезжая мимо дома, который он знал не хуже своего собственного, Деймон пытался понять, молчал ли Манфред из-за того, что действительно ничего не знал, или проявлял такт.
Привыкший к постоянной смене пейзажей в Нью-Йорке и обилию соседей в городе, где он обосновался после войны, Деймон восхищался первозданным обликом улицы, ее мирным покоем; даже воздух, казалось, был таким же, как и сто лет назад, и останется таким же еще через сто лет. Единственная разница заключалась в том, что деревья на углу здорово выросли с тех пор, как он в последний раз видел их, но когда он оказался рядом со своим домом, тот представился ему точно таким нее, каким он его запомнил в последний раз на похоронах отца, только тогда он был выкрашен в белый цвет, а сейчас стал темно-коричневым с красными ставнями. Отец по завещанию оставил ему дом, но суммы, которые предстояло выплачивать за него, были столь высоки, что Деймон, в то время еще пытавшийся завоевать себе положение в театрах Нью-Йорка, знал, что даже с тем доходом, на который он рассчитывал, если решит сдать дом в аренду, не сможет себе позволить ежегодные платежи. Поэтому продал дом и, получив за него деньги, был счастлив, что смог расплатиться с долгами отца.
Последние годы жизни были не очень благоприятны для больного старого человека, и все его усилия поддерживать свое производство игрушек по соседству с Нью-Хевеном, куда он регулярно ездил вот уже столько лет, уходили впустую, сколько бы он ни вкладывал средств. Отец умер, не оставив ни гроша.
Остановив машину, Деймон посмотрел на дом. Лужайка была ухожена, перед домом стояли детская коляска и велосипед.
Каждые два года он помогал отцу белить дом и сарай, где отец мастерил игрушки, которые сам придумывал, — маленькие копии конных фургонов с ювелирно сделанной кожаной упряжью и медными заклепками, модельки старых локомотивов на паровой тяге с угольными тендерами и вагонами, лошадок, оловянных солдатиков в мундирах времен Революции и Гражданской войны в полном вооружении и с артиллерией.
Руки у отца были искусные, но сам он не обольщался на свой счет и признался сыну на смертном одре, что потратил жизнь на возню с безделушками. Деймон помнил те бесконечные часы в сарае, когда отец, насвистывая, скоблил дерево и аккуратно раскрашивал миниатюрные фигурки.
Внутри дома царил абсолютный порядок, как и на лужайках перед ним. Мать хозяйничала со скрупулезной тщательностью, и хотя проводила три вечера в педелю в небольшом офисе в Нью-Хевене, где вела бухгалтерские книги, записывая приход и расход и рассылая письма, дом всегда был безупречно ухожен. Припоминая безукоризненный порядок, свойственный Повой Англии, Деймон усмехнулся, представив себе возмущение матери, если бы она увидела пыльные завалы книг и пластинок, среди которых жил ее сын.
Он подавил желание выйти из машины и, постучавшись в дверь, представиться и посмотреть, кто тут живет, а может, если удастся, осмотреть дом внутри. Ностальгия слишком легко переходит в мазохизм, а он не был мазохистом. Когда уже собирался тронуться с места, открылась дверь и выскочил темноволосый мальчуган. На нем были вельветовые брюки, распахнутая у ворота рубашка, он держал в руках бейсбольные перчатки. Деймон не мог отвести от него взгляд. Это был тот самый мальчишка, который шнырял между машинами на Шестой авеню, или близнец того, чей снимок был у него в альбоме. Мальчик вскочил в седло велосипеда, с любопытством взглянул на Деймона и нажал на педали.
Деймон покачал головой, удивляясь тем фокусам, которые играют с ним время и память. Включив зажигание, он развернул машину и двинулся в том направлении, откуда приехал.
