— Не хотите ли приехать к нам? — спросил Оливер. — Или разрешите мне приехать к вам?
— Ни то, ни другое.
— Роджер, — умоляюще сказал Оливер, — вы не должны сегодня оставаться один!
— И не собираюсь оставаться. Я на несколько дней уезжаю из города.
— Куда же вы отправляетесь?
— Это не столь важно. Не оставляйте дел в офисе. Я свяжусь с вами.
Он повесил трубку. Оливеру придется подождать свой синий фланелевый блейзер.
Поднялся он рано и прямо из мотеля пошел на кладбище. Оно было ухоженным, но из-за своего расположения между железной дорогой и одной из двух главных улиц не служило украшением города, хотя его обитатели не жаловались. С тех пор, как Деймон в последний раз был здесь на похоронах отца, их стало заметно больше.
На участке семьи Деймонов стояло три надгробья, четвертое место принадлежало ему. Отец его был задумчивым и добрым человеком. Деймон стоял, глядя на три могилы, поросшие первой апрельской травой, в них лежали мать, отец и брат Дэви. На похороны матери Деймон не успел: был в море. А когда умер брат, родители решили, что он слишком мал еще, чтобы присутствовать на похоронах.
На кладбище не было других Деймонов, потому что его отец переехал в Форд-Джанкшн из Огайо совсем молодым человеком.
Если бы Деймона спросили, почему после стольких лет он пришел на семейные могилы, вряд ли он нашел бы слова для ответа. Сны последнего времени и появлявшийся в них отец беспокоили его. Когда тебе за шестьдесят, естественно думать о смерти и о месте последнего успокоения, но решение, пришедшее к нему после разговора с Шейлой, взять напрокат машину и отправиться на кладбище, было скорее инстинктивным, автоматическим. Теперь он был здесь, отдавая долг людям, которых когда-то любил, и чувствовал, как уходит напряжение и опускается на него тихое, без примеси печали чувство покоя, которому не может помешать ни громыхание поездов, идущих на юг к Нью-Хевену, ни разговоры двух мужчин, которые рыли неподалеку свежую могилу, откуда доносился свежий весенний запах сырой земли, отвергающий смерть, или, по крайней мере, делающий приемлемее мысль о смерти.
Три прекрасных человека одной с ним крови — его мягкий, благородный, всю жизнь трудившийся отец, его мать, которая неустанно вела дом, его брат, который был слишком юн, чтобы согрешить в чем-то. Семья, семья…
Да, это была хорошая идея — отправиться из Нью-Йорка в места, где прошло его детство, чтобы объединиться со своей единственной семьей и самому убедиться, что скромные могилы — последнее пристанище их чистых душ — содержатся в порядке.
На другой день после «Реквиема» Моцарта он заглянул в текст Мессы. Память у него была хорошая, и школьной латыни оказалось достаточно, чтобы он мог вспомнить первую строфу. Ее он и шептал про себя, стоя у надгробий:
Пропустил повтор первых трех строк Мессы и прошептал грустные последние слова: «
С чувством стыда из-за того, что за могилами столько лет ухаживали чужие люди, он вышел с кладбища, нашел неподалеку цветочный магазин, купил несколько охапок белых лилий и, вернувшись обратно, украсил могилы хрупкими белыми цветами. Покоитесь в мире, мои дорогие, и молитесь за меня…
Невозможно удержаться, чтобы не подумать о себе, даже в самые благоговейные минуты.
С последней мыслью, засевшей у него в голове, он покинул кладбище и в машине проехал через весь город. Очутившись в прошлом, решил посетить все места, где проходили его веселые детство и юность: старик, тоскующий по весне своей памяти, вспоминающий те времена, когда был свободен от забот и уверен в себе, времена синяков и царапин детства. Решил зайти в дом, где родился и жил до восемнадцати лет, после чего отправился в колледж и уже не вернулся. Он пройдет мимо своей школы, вспоминая и уроки латыни, и весенний бал, на котором он впервые потанцевал с девушкой, и футбольное поле, где прохладным октябрьским днем они праздновали победу… Может быть, подумал он, я загляну и телефонный справочник и поищу, остался ли тут кто-нибудь из старых приятелей. Тогда казалось, что они — друзья на всю жизнь… Увы!
Ну, а теперь о живых или, точнее, о еще живых. Он повернул к мотелю и, отложив завтрак, позвонил в Берлингтон.
На сей раз голос у Шейлы был мрачен.
— С ней все так же. Врач говорит, что это хороший признак. Доктора… — Она вздохнула. — Мы хватаемся за каждое их слово, стараемся убедить себя, что дела идут все лучше, верим в них. Они делают все, что могут, но от судьбы не уйдешь. Как ты?
— Прекрасно.
— Оливер у тебя?
— Нет. Прошлой ночью я уехал в Форд-Джанкшн. Я здесь в мотеле. Я подумал, что было бы неплохо уехать из Нью-Йорка на пару дней.
