Дориан: имитация полностью

- Я обладаю верхним зрением, Дориан. И вижу всю дорогу словно бы с воздуха.

- Вы серьезно?

- Никогда более серьезным не был.

- Но как? Это же невозможно.

- Я и не жду, что вы это поймете, - Уоттон лукаво глянул на него сквозь четверку своих стекол, - видите ли, когда я был маленьким, отец безжалостно насиловал меня. И я обнаружил, что, пока он занимается этим, я странно развоплощаюсь и всплываю к потолку комнаты, в коей лежит мое детское «я», над которым пыхтит и отдувается он. Я на регулярной основе занимал мой наблюдательный пункт - вблизи карниза, хотя временами меня неприятнейшим образом сносило вдоль стенных панелей, - с пяти до восьми лет. В общем, достаточно долго, чтобы сохранить эту способность до зрелого возраста.

- Вы, дорогой мой юный друг, - продолжал он, - обречены на семидесятимиллиметровый вид города, открывающийся через ветровое стекло. Вы лишь корпускула, странствующая по этим артериям, а я вижу их так, как видит хирург. Я плыву надо всем и вижу Гайд-парк, лишь как зеленую гангренозную фистулу на сером трупе Лондона! - И, завершив эту напыщенную речь, он ударил по тормозам, ибо машина уже добралась до марилебонской Хай-стрит.

Генри Уоттон обожал наркотики и обожал покупать их. Он понимал, разумеется, что эстетическая сторона торговли наркотиками оставляет желать лучшего. Эта мучительно petit bourgeois[9] квартирка, заброшенная на девятый этаж марилебонской Хай-стрит, - увитые в ситец окна ее смотрели на западную эстакаду, - не походила на глинобитную лавочку в стенах древней цитадели. Не было здесь ни караван-сарая, ни восточного базара, да и Медок, жилистая блондинка в свободном белом платье и тесных черных гетрах,  ничем не напоминала благородного торговца пряностями с надушенной бородой и в индиговой мантии. Разговоры ее с покупателями не отличались изысканной вежливостью или великой тонкости отсылками к ценам, запрятанным в откровения Пророка. Напротив, она и клиент сидели, беседуя, за стеклянным кофейным столиком, на котором Медок без особой церемонности отвешивала с помощью ювелирных весов товар.

- Да, - говорил Уоттон, - я помню, о долге в пятьдесят фунтов, но мы же с вами все обговорили еще позавчера.

- Не-а, - фыркнула Медок, - вчера вечером зашел ваш дружок и схомячил г, причитавшийся вам в кредит.

- Господи - мне приходится принимать больше наркотиков, чем хочется, лишь для того, чтобы не отстать от этого сукина сына. Хорошо, вот вам сто семьдесят.

Дориан, старательно изучавший модульный стенной стеллаж с отделениями для художественных альбомов, комнатных растений и антологий, обернулся, чтобы взглянуть на Уоттона, выкладывавшего на столик банкноты, и на Медок, которая ссыпала порошок в пакетики и аккуратно складывала их.

- Эти два ни к чему, - Уоттон удержал ее руку, взял два пакетика, проворно смешал их содержимое, извлек из поместительного кармана маленькую капсулу, развинтил ее, влил в капсулу серовато-коричневую струйку порошка, завинтил и опустил в жилетный карман; облатки же засунул одну в другую. Движения его были точны, опрятны, сосредоточены. Они свидетельствовали о том, что в сознании Уоттона совершаются сопутствующие мыслительные процессы - сложить, завернуть, заткнуть, всхрапнуть, впрыснуть, прийти, заплатить, -  а между тем на челе его мерцала пленка пота. «Хорошо, - резко вымолвил он, - с этим все. Но прежде, чем мы уйдем, chère Miêl[10], мой друг был бы рад взглянуть на вашу прекрасную коллекцию.»

Медок встала и, почмокивая, почесываясь, повела их из комнаты по короткому коридору, в котором пахло освежителем воздуха, в спальню, расположенную в глубине квартиры. Вся эта комната была забита вещами. На трех стоящих на особицу стеллажах «Дексион» покоились утюги, телевизоры, стереосистемы, магнитофоны, чайники, чего тут только не было, и все - как и говорил Уоттон, - не распакованное. Здесь были также рейки, с которых свисала одежда в полиэтиленовых мешках, и множество, множество чучел животных. Медок, массируя плечи брючного пресса, в  телеграфном стиле комментировала эти свои материалистические излишества. «Не то, чтоб все они мне нужны, но в «Корби» было лишь три пресса, а в «Дейниш» целых пять…». Пока она говорила, Уоттон нащупал ладонь Дориана и сжал ее - действие, которое молодой человек нашел и нежным, и опасным одновременно.

В машине, когда они уже неслись по Парк-лейн, Уоттон выхватил из кармана капсулу, повертел ее в пальцах, вставил в ноздрю, громко гакнул, опять повертел и протянул Дориану. «Просто поднесите ее к носу и нюхните - ну, давайте.»

- Я не уверен…

- Давайте-давайте, я настаиваю. Не попробовать, значит продемонстрировать дурные манеры.