Возможно, это внутреннее раздвоение и объясняет, почему Уоттон так оттягивал свое появление. Пока латунная кабинка одолевала, погромыхивая, пять этажей, он думал о фашистском шике и о том, насколько варварски смято - гармошкой, точно с разгона врезавшийся в бетонную колонну лимузин, - присущее его друзьям чувство истории. Стоит ли дивиться, если любому подлинному ритуалу или культуре они предпочтут скорее дорогостоящий фарс, придуманный на потребу правящего дома Германии популярным романистом девятнадцатого столетия? А именно:
- Королевское венчание, его мать! Что это? - дверь оказалась запертой, а достучавшись, он обнаружил Дориана, Бэза, Германа и Алана Кемпбелла стоящими перед одним из мониторов «Катодного Нарцисса», просматривая видео запись церемонии.
- По-моему, вполне занятно, - пророкотал Дориан. - Мне нравится эта древняя помпезность.
- Древняя помпезность! Скорее уж ретро-фарс. Вся эта жуть примечталась фрицам, когда они дорвались в прошлом веке до власти. Куда более честная церемония состояла бы, вероятно, в показе результатов проверки на девственность, которую пришлось пройти этой будущей племенной кобылице, - и Уоттон, сбросив, как ящерица кожу, пальто, подхватил со стоящего на мониторе подноса высокий бокал с шампанским. Он продолжал бы и дальше - тема его грела, - однако Бэз, потный, подергивающийся, счел уместным добавить к своему реестру активных глаголов жалобу.
- Я думал, у нас вернисаж, посвященный «Катодному Нарциссу».
- Нет-нет, вернисаж
посвящен вот ему -
- Да? - Герман руки не принял.
- О да, уверяю вас. Он говорит, что вы прекрасны и одарены, а Дориан слишком мудр, чтобы валять дурака в подобных материях.
- Ага, он хочет меня отодрать.
- Вы прямой человек - очень прямой. И все же, думаю, вы ошибаетесь. Насколько я понимаю - и надеюсь, Дориан меня поддержит, - он хочет, чтобы это вы его отодрали.
- Какая разница, кто кого отдерет? - встрял Бэз. - Давайте посмотрим чертову инсталляцию.
И, предупреждая дальнейшее совратительное подтрунивание Уоттона, Бэз вошел в нишу, где стояли один на другом девять видео магнитофонов, и начал менять запись.
- Что вы намерены делать с этой штукой, Дориан, теперь, когда она закончена? - спросил Алан Кемпбелл. Кемпбелл представлял собой человека, на которого очень легко не обращать внимания. Он был, по уверениям Генри, «слишком порочен, чтобы приглядываться к нему с близкого расстояния». Годами старший других - лет сорока, возможно, - жилистый, франтоватый, с волосами цвета перца с солью и опрятными усиками, одет он был консервативно: широкие темные брюки, коричневый тонкий свитер и твидовый пиджак. Слова Кемпбелл произносил с тем особого рода лишенным всяких эмоций австралийским прононсом, который предполагает готовность сделать со всяким все что угодно. В шатком кругу Уоттона дурная слава его зиждилась на двух основаниях. Во-первых, на готовности с великой щедростью выписывать - в качестве медика - любые рецепты; а во-вторых, на совершенной им попытке повесить Фрэнсиса Бэкона[25].
Дело было в середине шестидесятых. Бэкон - вместе с фотографом Джоном Дикином - обходил грязнейшие игорные притоны Уэст-Энда в поисках наигрязнейших сцен. И встретил Кэмпбелла с компанией, которые и увлекли мастера метафорической наготы в один из подвалов Долтона. «Не знаю, что на меня нашло, а только я подумал, если ему охота, так пусть получит. Ну, перекинул я конец бельевой веревки через потолочную балку, и подхожу к нему, чтобы обвязать другим шею. Могу вам сказать задаром, когда он понял, что все это не понарошку, то начал драться, как долбанный тигр. Щуплый такой типчик, но дрался, как долбанный тигр…» И вырвался. С тех пор Кэмпбелл получал с этого убийственного анекдота хорошие дивиденды.
Дориан обдумал вопрос Кемпбелла всерьез, соорудив чарующую
комбинацию черт - поджатые губы,
складка между бровей, - и, наконец,
ответил: «Еще не придумал. Не
