Дориан: имитация полностью

- Брось! - Уоттон фыркнул. - Ты нелеп - что ты собираешься делать, умащивать его кудри? Если любовь это психоз, Дориан, ты прямо-таки напрашиваешься на хорошую дозу успокоительного. - Уоттон прижался к Дориану плотнее, так что контуры тел их слились. - Важнее другое, - выдохнул он. - Ты уверен, что хочешь показать Германа - этот чувствительный цветочек - людям, вроде погорелого Бэза и прожженного Алана - нынешним вечером, который, не сомневаюсь, будет более чем outré[23]?

- Почему же нет? Мы можем помочь ему, Генри. В конце концов, у него ничего нет - ничего, кроме жуткого пристрастия к наркотикам.

- Ну, тут я могу только всей душой ему посочувствовать. Быть бедным это абсолютная трагедия. Настолько бедным, что приходится оставаться и добропорядочным. Бедный человек может по временам позволить себе дешевый визит в страну забвения, однако держать в ней виллу способен только богач.

 Дориан изо всех сил старался удержаться на уровне этого буйного остроумия.

- Но он далеко не добропорядочен, Генри - вовсе нет… Впрочем, послушай, - надеюсь, вы все не позволите себе чрезмерной испорченности…

- Чрезмерной? Кому какая разница, чрезмерно испорчен человек или нет, если быть современным это и значит быть абсолютно испорченным? И потом, ты сам решаешь, кого тебе пригласить, это твой вернисаж.

- Я потому и приглашаю художника…

- Да, полагаю, от него тебе никуда не деться.

- Почему Бэз внушает тебе такую неприязнь? С ним сейчас и вправду неладно. Он говорит, что его неуправляемо тянет к наркотикам.

- Смешно, - Уоттон, встав, побрел по комнате, подбирая и раскладывая по местам принадлежности наркомана примерно так же, как вдовица протирает запылившиеся рамы картин. - Я не питаю к Бэзу никакой неприязни, мне просто не по душе его манера расходовать все впустую - вас, юношей, мои наркотики, свои дарования - ему следовало бы получать от них больше удовольствия. Когда мы счастливы, мы кажемся себе хорошими людьми, но не все хорошие люди счастливы[сб1]. - Он снова вернулся к Дориану, задумчиво произнесшему:

- Бэз говорит, будто ему кажется, что он может умереть от любви ко мне.

- Encore de ridicule[24], но пусть так, смерть от любви к юноше - прекрасная смерть.

Впрочем, едва сказав это, Уоттон сообразил, что позволил себе опуститься до mal mot, анафемы даже худшей, чем рефлексивное мумбо-юмбо. У него перехватило дыхание, как от удара в солнечное сплетение. Он содрогнулся, протянул к Дориану руки и вцепился в отвороты его халата, как если бы те были веревочными поручнями качающегося над бездной временного моста.

- Генри! - Дориан ухватился за гладкие плечи его костюма и холодное, влажное тело друга приникло к его голой груди. - Что с тобой?

Резко распрямившись, Уоттон одновременно сорвал с Дориана халат. Они стояли, один одетый, другой обнаженный, и этот контраст наполнил обоих похотью, - руки их устремились к пахам, пальцы сжались, из горл вырвался стон. Уоттон одной рукой сдернул с себя галстук, выпростался из пиджака, слущил рубашку, продолжая все это время крепко удерживать Дориана. Поцелуи его были алчны, движения точны и клинически сексуальны. Однако едва обнажившись, явив на удивление слабое тело с пегой, покрытой, точно кирпичной крошкой, красными пятнышками кожей, - он преобразился, став уступчивым и мягким. Теперь в господина обратился Дориан, отведший Генри к широкой кровати, стянувший с нее покрывало, толкнувший Уоттона вниз и нависший над ним. Пенис Дориана, изогнутый, красный, весь в искривленных вздувшихся венах, походил на кинжал чужеземного полководца.

* * *

Десять часов спустя, в Сохо, несущий смерть, умирающий юноша бежал по Олд-Кэпмтон-стрит, распихивая почтенных прохожих так, словно те были каплями жидкости. Они разбрызгивались - эти пухлые американцы, вышедшие на поиски музыкального театра, - однако в кильватере Германа тянулся Рыжик, выпевавший: Гер-ман!

На углу Дин-стрит он нагнал друга и Герман обернулся, выплюнув: Отвали!

- Что же ты делаешь?

- Отвали!

- Что ты делаешь? - Рыжик не уходил. Прохожие, решив, что тут происходит расовая распря, заторопились, унося ноги.

- Иду в одно место…

- Это ты с ним, на хер, встречаешься - так что ли?

- Ну и что?

- Он же больной на всю голову, извращенец, ничтожество гребанное.

Герман оттолкнул Рыжика и рванул по Дин-стрит, выкрикивая через плечо: Он обещал мне помочь, он, в конце концов, тоже художник, обещал познакомить с друзьями.

- Ага, хера лысого, еще с одной шайкой богатых папиков, которым охота вздрючить тебя.

- Ну да, сначала это.

- Предупреждаю, Герман, - с надрывом крикнул пухлый скинхед, - если ты сейчас уйдешь, меня, когда вернешься, ни хрена не будет. Вот так, друг, - хватит, на хер!

На углу Мирд-стрит Рыжик сдался. Он стоял, ощущая вялую боль, сальное лицо бедняги раздирала любовь к Герману, а возлюбленный его убегал по узкой улочке между фронтонами старых домов. Сообразив на полпути, что никто его не догоняет, Герман обернулся.