Дориан: имитация полностью

- В твоих устах это звучит так грубо. Все было совсем иначе, думаю, Терри любил меня по-настоящему - он был ужасно мне предан. Будь он сейчас в Лондоне, мне не пришлось бы таскаться с тобой по таким ужасным местам.

Фертик оглядел промозглую многоэтажную автостоянку, напоминавшую - с ее облитыми мочой колоннами и обитыми резиной пандусами - внутренность пирамиды, построенной автомобильной деспотией. Двое мужчин - один маленький, орехово-коричневый, другой высокий и белый, как рыбье брюхо, - сидели в темном салоне машины, словно в саркофаге о четырех дверцах. Однако из погребальных подношений у них имелся лишь обычный для уоттонова «Яга» хлам.

- Чш! - предостерег Фертика Уоттон. - Вот и Лондон объявился.

Серебристый «Хонда Аэродек» - абсурдно маленький, с претензиями на будущность, которая миновала этот автомобиль еще в тот миг, когда он скатывался со сборочной линии в Мерисвилле, штат Огайо, - подскакивая, взлетел по пандусу и с визгом остановился. Гибкий, чернокожий мужчина лет тридцати - в свекольного цвета мешковатой ветровке и мешковатых черных джинсах, выскочил из автомобиля, как вскакивает на ноги, при последнем отсчете рефери, нокаутированный боксер. Остриженный «ежиком» в новейшей манере Тайсона, он, покачиваясь, приблизился к «Ягу». Пока Уоттон опускал на дверце стекло, Фертика проняла трусливая дрожь. «Ода! - воскликнул Лондон. - Охрнно жарко для февра, Генри!».

- Действительно, - ответил Уоттон, похоже, понимавший этот идиолект, - однако ваша манера езды не делает данный месяц более прохладным.

- Не пвертишься хрен куда пспеешь, - гортанно сообщил Лондон, - эт’что-то. - Голова его, узкая, как сабля, рассекала вонючий воздух, плечи перекатывались, колени подгибались, паранойя перла из него с такой силой, что сам воздух вокруг струился, словно прохваченный парами бензина.

- Да, вполне вас понимаю, Лондон. В таком случае, вам лучше снабдить меня вашим  soi-disant[69] крэком. Кстати, - он извернулся, указывая на Фертика, который уже не только трусил, но и разволновался донельзя - маленькие ручки его, все в печеночных звездочках порхали вокруг пушистого паричка: Фертик приобрел разительное сходство с перепелом, - рад познакомить вас с моим другом…

- Мы рзве так дгваривались? А? - Лондон, разволновался даже сильнее, если это вообще возможно, Фертика.

- О, он заслуживает полного доверия, уверяю вас, - посмотрите, какой он старый. Лондон - Фергюс Роукби; Фергюс - Лондон. Надеюсь, вы друг друга не утомите.

Пока длилось это представление, Лондон выплюнул в ладонь клецку из тонкой пищевой пленки, вытер слюну о куртку и плюхнул клецку в ладонь Генри. Потом принял от него восемь свернутых в подобие толстой сигары двадцатифунтовых банкнот и ткнул себя пальцем в живот. «Будешь темнить, мужик, шлепну, на хер. Прям щас, на хер, и шлепну». И он в один мах сунул деньги в карман и отвел свекольную полу, показав перламутровую рукоятку автоматического пистолета, поблескивающую на тугой коричневой коже его живота. Фертик немедля отключился.

Он спал - описать это трудно, - и видел сон. Трудно, потому что в тех, кто умучен отсутствием сна, кто обливается потом под «Алиллуйю» рассветных хоров, сама мысль, что вот этот маленький, богатенький педрила вкушает полное, освежающее отдохновение благодаря одному только своему недугу, пробуждает зависть такой юной силы, что она грозит физическими повреждениями.