Дорога через Сокольники полностью

А н а с т а с и я  И в а н о в н а. Не установлено. Что-то расклеилось у них. Впрочем, бывает. Помирятся. (Спохватившись.) Алеша, если тут явится без меня Бобик Лужицын, проверьте, как он решил задачку. Разогрейте обед дяде Володе, погладьте белье, не забудьте про шаровары, пирог «Карамболь», а главное, — немедленно садитесь за учебники. Чтобы до вечера наверстать все упущенное. Разве можно так лениться? Я приду проверю. (Уходит.)

А л е ш к а. Фотография? Чья же это фотография? Может быть, это моя фотография, та самая, которая пропала на прошлой неделе? Неужели Аллочка права?.. А я-то гадал, кто мою фотографию стащил!.. О милая, милая… (Принимается кроить материал на шаровары. То вдруг задумывается, то улыбается каким-то своим мыслям и со вздохом снова принимается кроить. Тут же сочиняет, записывает и тихонько напевает песню.)

Входит  В л а д и м и р  Я н у а р ы ч  с журналом в руках.

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Сидите, Алеша, обедать не буду. Перекусил в городе. Ну, коллега, танцуйте! Стихи ваши мы напечатали. Не хотел говорить вам заранее. Пускай, думаю, сюрпризом. Вот номер журнала. Он был уже сверстан. Но представился счастливый случай вас продвинуть. Танцуйте.

Алешка, ошеломленный от счастья, бегает по сцене. Держа в зубах журнал, танцует перед Владимиром Януарычем. Тот посмеивается.

Дело даже не в гонораре, а в признании, не так ли?

А л е ш к а. Ура! Значит, могу? Могу!.. Я теперь в поэзию ринусь. Вот Валя-то удивится! Я теперь за поэму сяду, за роман в стихах. Главное, нашел!

Звонит телефон. Владимир Януарыч берет трубку.

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Да? Статья?.. Припоминаю. Еще не прочитали. Все равно раньше чем через год не напечатаем… Я и говорю: зачем печатать, если к тому времени она все равно устареет? (Кладет трубку.)

Алешка листает журнал. Лицо Владимира Януарыча приобретает сонное выражение.

Устал. Десять килограмм поэзии и прозы за день — это слишком. (Подходит к двери кабинета.) Ах, да! Там теперь молодожены. (Просительно.) Если можно, не шуршите, пожалуйста, бумагой. Шелест страниц действует на меня усыпляюще.

А л е ш к а. Позвольте. Где же?

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Что?

А л е ш к а. Моя песенка!

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Как где? (Берет из его рук журнал.) Да вот же она!

А л е ш к а (тихо). Но тут не моя фамилия…

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Ну и что? Вы еще напишите. Разве это та песенка, с которой стоит начинать? Такая песенка имеет смысл только в подборке «Из литературной почты». А для почты вам не хватило имени.

А л е ш к а. Имени?

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Журналу важно имя, понимаете?

А л е ш к а (читает). «Алексей Удалов — токарь-скоростник…»

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Я же вам сказал: появилась возможность срочно вас продвинуть. Редактор торопил с подборкой. Псевдоним.

А л е ш к а. А токарь Удалов — это имя?

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Рабочий от станка — это всегда дорого. А материально вы не пострадаете.

А л е ш к а (подавленно). Но я думал… (Вынимает платок, вытирает лицо.)

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Ничего не поделаешь, Алеша, поэту нужна биография. И вообще разве дело в том, чтобы стать поэтом по найму и профессии? Не проще ли начинать с биографии?

А л е ш к а. Как же ее начинать, биографию?

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Это от вас не уйдет. Ох, Алешка, Алешка!.. (Рассматривает его несчастное, мокрое лицо.) Вы сами не понимаете, какой вы счастливчик. Давайте-ка меняться: я вам — мою известность, вместе с гипертонией, вы мне — свои печали, свою бездомность, с молодостью в придачу. Знаете, как это называется? Фаустовский комплекс: бешеная зависть к юности, мечты о чудесном омоложении и хроническая тоска. Особенно по ночам, когда сердце беззащитно, и пыль со всех пройденных дорог горчит на губах…

А л е ш к а. Пыль пройденных дорог?

В л а д и м и р  Я н у а р ы ч. Что значат в сравнении с этим горести юности?! Даже несчастная любовь!