Однажды в дороге к нам на подводу прямо на мамин подол откуда ни возьмись залетела курица. Кто-то пошутил, что она не хотела попасть к немцу в котелок, а уж лучше в свою кастрюлю. До железнодорожной станции Валуйки мы ехали, кажется, одиннадцать дней, а надо было ехать как можно быстрее, так как на нас наседали немцы. Ехали мы очень медленно, поскольку все время приходилось останавливаться при очередной поломке какой-нибудь из подвод. То колесо у кого-то соскочит, то оглобля, то какая-то из подвод застрянет в грязи. Одним словом «обоз».
Только один раз нам удалось переночевать в чистой комнате — в семье местных учителей.
Ко времени, когда мы добрались до Валуек, фашисты уже были в Харькове. Мы были вконец измучены двухнедельной ездой на подводе, но надо было как можно скорее уезжать из Валуек. Расстояние от Харькова до Валуек было чуть больше 100 километров и станцию уже неоднократно бомбили. Медлить было нельзя, но в первое же утро в Валуйках я не узнала Аврумарна. Он почему то начал медлить. В ответ на мое недоумение, он заявил мне, что без продуктов он в поезд садиться не намерен. В чем же дело? Оказалось, что привязанные на ночь к подводе лошади, учуяли наши продукты, взломали картонные чемоданы, в которых они хранились, и съели все наши запасы. Поэтому он, прежде чем идти на станцию, собирался купить продукты в дорогу. А медлить было нельзя, так как со слов железнодорожников со станции уходили уже последние эшелоны.
И здесь я в запале сказала то, что в других условиях и помыслить даже было невозможно. Я ведь всегда была покорной женой, а Аврумарн в своих суждениях зачастую был непреклонен. В спорных ситуациях он заканчивал короткой фразой: «Их об гезукт», что означало по-русски — «я сказал», и на этом спор оканчивался. В этот раз со мной что-то произошло. Или военная обстановка, или грозящая смертельная опасность, но я сказала то, о чем в других обстоятельствах не могло быть и речи. Слова эти стоят у меня в ушах всю мою жизнь.
В запале я выкрикнула: «Командовать парадом буду я!»
Встреченный мною железнодорожник сказал, что это последний эшелон, который они отправляют с людьми.
В Валуйках наш обоз распался. Несколько подвод продолжило свой путь в город Моршанск. Остальные, одинокие мужчины, кто втиснулся в вагоны, а кто и на крышах вагонов последовали на восток. Из нашего обоза в Валуйках оставалась только моя семья. А тут еще произошло непредвиденное — лошади съели все наши продукты, которые мы везли из Харькова. К тому же, как можно уехать я понятия не имел. Пошел на железнодорожную станцию, так сказать, искать счастья. Там я встретил двух рабочих и поделился с ними своим горем. Я дал им все имеющиеся у меня с собой 50 рублей, и они согласились посадить нас в вагон, стоявший на запасных путях. В этом вагоне мы и поехали на восток.
У меня было письмо нашего главного управления в Куйбышевское (Самарское) управление «Главутиль» с просьбой, чтобы они приютили мою семью и предоставили мне работу. Но в Куйбышев мы не попали. Наш поезд обошел его стороной, так как тогда в Куйбышеве находились правительственные учреждения, о чем мы узнали уже после войны. За Волгой (Куйбышев расположен на Волге) эшелон, к которому мы были прицеплены, уже на большой скорости мчался на Урал. Когда мы это выяснили, то оказалось, что никто из пассажиров нашего вагона не хочет по собственной воле ехать в эвакуацию на холодный Урал или в Сибирь. Мужчины нашего вагона объединились и, путем взяток прицепщикам вагонов, вернули вагон на узловую станцию Кинель. От этой станции наш вагон поехал в теплую Среднюю Азию. С небольшими приключениями мы добрались до города Коканд в Узбекистане, где и провели всю эвакуацию.
