Дорога длиной в сто лет полностью

Как-то мне предложили поторговать в небольшом продовольственном магазинчике на окраине города. Я согласилась. Но с кем я оставляла Фиму не помню. То ли со старшим его товарищем Колей, то ли с Ольгой Никаноровной. (Мама не помнит, а я помню. Ни с кем. Мы все ребята тогда были воспитаны самостоятельными и могли обходиться без надзора взрослых. Мы были предоставлены сами себе. В этой связи мне припомнился случай, когда я был сам на хозяйстве, вернее, когда я болел, а мама, очевидно, работала. Перед этим следует сказать, что двери в квартирах не запирались, думаю, что и запоров на дверях не было. Событие это произошло летним днем и я спал, так как болел. Уже позже я узнал, что произошло, пока я спал. Во дворе работал родственник нашей соседки, которую во дворе звали Павловна. Вот этот человек и заметил, что из нашей квартиры выходит оборванец, но в брюках моего папы. А брюки были из шевиота темно-синего цвета (в этих брюках я, после демобилизации из армии, ходил в институт). Он его и задержал. Потом родители говорили, что хорошо, что я спал, а то он мог бы меня и придушить).

Работа мне нравилась и я от нее получала даже удовольствие, я даже думаю, что у меня к этому был талант. Люди, которые меня устроили уже позже говорили мне, что моя торговля очень нравилась покупателям. С наступлением зимы я, по семейным обстоятельствам, вынуждена была оставить эту работу.

Шел 1930 год.

В это время все жители деревень в обязательном порядке должны были быть членами сельскохозяйственного кооператива — колхоза. И мама с Лизой (ей тогда было 15 лет) тоже стали членами колхоза. Принимали в члены колхоза на общем собрании коллектива открытым голосованием, путем поднятия руки. По этому поводу голосования Арн как то выразился, что рука, поднятая против, — это нож в сердце. Уже за несколько дней до собрания они сильно переживали. На этот раз все обошлось и их приняли в колхоз. А при поступлении в колхоз следовало сдавать свою собственность. Арн и сдал принадлежащие ему лошадь, подводу и корову.

К тому же в колхозе должны были работать все члены семьи. Колхоз назывался «Безвирнык», что можно перевести как «атеист». Всем жителям местечка, не привыкшим работать в поле, было очень трудно. Легче всех привыкала молодежь и в том числе Лиза. Она, быстро обработав свой участок, спешила на помощь сначала маме, а затем и своей тете Бобе. Постепенно колхоз стал распадаться и из него стали выбывать люди. Маму перевели работать в шерстемойку. Работа для нее была очень тяжелой. От плохого питания и пыли в помещении она стала кашлять кровью. К этому времени Арн и Боба переехали на жительство в Москву к родственникам Арна, а Лиза в 1931 году приехала к нам в Харьков.

Как я уже писала в первой части, Лиза, приехав в Харьков, не знала русского языка, так как и школу в Добровеличковке она закончила на нашем еврейском языке — идише. Она без труда устроилась на курсы учеников слесаря на заводе сельскохозяйственных машин «Серп и молот». Для таких подростков, как Лиза, преподавание велось на идише. Вскоре она закончила курсы и стала слесарем.

Она стала получать заработную плату и, что самое главное, по рабочей карточке стала получать 800 гр. хлеба. Этим хлебом она еще подкармливала и нас.

В это время началась паспортизация взрослого населения. Чтобы получить паспорт необходимо было иметь справку о социальном происхождении. За этой справкой и поехал Аврумарн в свое село Ивановку. По дороге он заехал к маме в Добровеличковку. И тут случилось непредвиденное. По дороге к маме он встретил активиста Янкеле Бахмутского. Это было плохим предзнаменованием. Придя к маме, он ей об этой злополучной встрече рассказал. Он даже предвидел свой арест ночью. Боже мой! Какая наивность и недальновидность. Раз почувствовал недоброе, — уезжай сразу же. Ан нет! Остался. Ночью за ним пришли и арестовали. Причем, в эту ночь была облава и арестовали многих с целью выкачать как можно больше золота и валюты. Для индустриализации нужны были станки и машины, которые можно было купить за границей, но для этого необходима была валюта или золото.