И все-таки освобождение мамы было чудом. О том, чем это могло кончиться, чуть ниже. В одной камере с мамой сидела более молодая женщина, с которой мама подружилась. Эта женщина, когда приходила очередь маме мыть полы, даже мыла пол вместо нее. Надо отметить, что война с немецкими фашистами началась менее через два месяца после освобождения мамы. После возвращения из эвакуации мы с мамой решили разыскать эту женщину, которая была тоже арестована из-за какой-то мелочи, а обивать пороги, за нее было некому. И вот что мы узнали. При приближении немцев к городу, заключенных вывели из тюрьмы и погнали этапом (пешком) на восток. В какой-то деревне, недалеко от города, охрана заперла сарай, в котором находились эти заключенные, и подожгла его вместе с находящимися там людьми. Эта страшная судьба ожидала бы и маму, не будь этого замечательного юриста и человека. Несмотря на то, что облик его у меня перед глазами, фамилию его я вспомнить не могу, а очень жаль.
На дворе лето 1941 года. У нас жизнь как будто наладилась. Дети растут и мы все работаем, даже хлеб продают без карточек. Абрам тоже женат. Жену его зовут Нина и он живет у нее (засватала опять же мама). Работает Абрам обойщиком. Живут они нормально, детей пока нет. У нас растут двое сыновей.
В своих воспоминаниях я пропустила время, когда росли мои дети. После того, как от нас ушла Фрося, Фиме пришлось взять на себя уход за Леней. Он ездил за детским питанием в третью поликлинику — остановок трамваем больше десяти. Со временем, когда Леня немного подрос, у нас с ним возникли затруднения. Мы с Аврумарном так были заняты на работе, что не могли его забирать вовремя из обычного детского садика, а Фима в это время учился на второй смене. Пришлось его определить в круглосуточный детский садик. Из этого садика мы Леню забирали домой только на выходные дни. Садик находился на территории Тракторного завода, на окраине города. И опять пришлось Фиме его туда возить, так как дорога в оба конца занимала около двух часов, и мы не успевали это сделать до начала работы. Фима рассказывал, что когда он сдавал Леню воспитательнице, то тот обхватывал его ногу и с плачем не отпускал. Приходилось его с силой отрывать. Когда Фима уходил, он еще долго слышал его плач. Когда Леня еще немного подрос, мы его определили в обычный садик, куда опять же Фима отводил его уже пешком.
Учился Фима хорошо. И все же, как и у других детей, у него не всегда было благополучно с дисциплиной. Школа у него украинская и вот что у него было, например, записано в дневнике в переводе с украинского на русский язык: «Прыгал через забор стадиона. Его задержал милиционер и привел в школу». Или: «Залил чернилами брюки ученику». У него было увлечение. Он пытался что-то изобрести. Вел даже по этому поводу переписку. Мною он был недоволен, потому что я поздно родила Леню и у него нет товарища, который мог бы быть ему другом, будь он постарше. Теперь же, кроме того, что он у него был вместо Фроси, Леня ему еще только пакостит. То залезет на его письменный стол, то раскрутит его настольную лампу, то все перевернет вверх дном.
И все же, наконец мы зажили спокойно.
Однако это спокойствие оказалось недолгим. После него наступили еще более жестокие времена — война.
Когда я вспоминаю раннее детство, оно ассоциируется у меня с Павловским переулком. Поэтому мне приятно погрузиться в это время. В дни моего детства этот переулок официально назывался по-советски на украинском языке «провулок Юного Ленынця», но в быту его так никто не называл.
Переулок начинался от Змиевской улицы и заканчивался нашей красавицей — 12-й школой, возвышавшейся как корабль, над окружающими ее одноэтажными постройками.
За школой было большое поле, которое называлось Павловой дачей.
На этой даче были вырыты два больших пруда и сохранились еще остатки забора былых времен из толстых досок. Я тогда был мал, но помню, что меня и тогда удивляло, как эти толстые доски уцелели. Ведь топливо, да и строительные материалы всегда были в дефиците.
Павлов, очевидно, был очень крупным помещиком и владел большими земельными наделами вокруг Харькова. Так, в мою бытность, в черту города уже входило село Павловка (там жили наши хорошие родственники Кисляновы, и одно время мы у них жили). На Павловку уже ходили трамваи. В 60-е годы прошлого столетия началась застройка большого жилищного массива, снова на землях этого помещика, которые назвались Павловым полем.
Мы в Харькове жили во всех местах, связанных с Павловым. Сначала Павловка, где мы жили у Кисляновых. Затем Павловский переулок с Павловой дачей. Последние годы в Харькове мы жили на Павловом поле. Не странно ли это?
Возвращаемся к переулку. Теперь, когда я пишу эти строки, я понимаю, что до революции в этом переулке жили зажиточные люди.
