Проснулся от холода. Открыл глаза и увидел звёздное небо – впервые за долгое время он смотрел на такие яркие и близкие звёзды. Они сияли независимо от того, видит их Аллегорий или нет. Он улыбнулся им.
Аллегорий получил ответ.
II
Прошло два месяца с той поры, как Асклепий вернулся в родные пенаты. Его городское имя здесь никто не вспоминал, и он и сам стал забывать, что когда-то слыл Аллегорием, модным городским писателем.
В первый же вечер после приезда он взял в руки гармонику и вышел к покосившемуся забору у соседского дома. Просидел несколько часов один. Начал было играть, но, кроме лая собак, – ни одного отклика.
И вдруг – раскаяние… Откуда-то в нем взялось раскаяние, это чувство вины перед своими друзьями детства – за гордыню, за то, как уехал сам, как потом перевозил в город родителей, презирая всех вокруг за то, что остаются.
Асклепий, не представляя, что скажет и как, пытаясь заглушить стыд за своё прошлое, движимый только лишь присущей ему решительностью, желанием доказать себе, что он лучше, чем сам себе кажется сейчас, направился к дому своего ближайшего друга. Подошёл к забору и начал играть. Была глубокая ночь, но через несколько минут игры послышался шум в сенях, открылась дверь. «Асклепий, ты?» – «Я».
Обнялись, прошли в дом. Жена Михаила накрыла на стол.
Так все узнали: Асклепий вернулся.
Теперь он возобновил посиделки под покосившимся забором. Он играл, как прежде, на своей гармонике. Его прежние друзья приходили уже семейным парами, с детьми. Асклепий же ждал, что когда-нибудь вернется та девушка в белой шали. Гордыня не позволяла ему спросить о ней.
А она всё не приходила, и пустота, накрывавшая его в городе, начала возвращаться к нему приступами тоски по тамошней, насыщенной светскими событиями жизни, многочисленным поклонницам, успешным друзьям.
И Асклепий стал выпивать – делать то, чего никогда не позволял себе в городе, следя ревностно за своим имиджем.
Здесь же он напивался так сильно, что сутками не выходил из дома.
Друзья не мешали. Позволяли ему жить так, как он мог. Житейская мудрость, любовь к Асклепию подсказывала им, что на некоторые вопросы человек может найти ответы только в одиночку, только пройдя через ту боль, которую заслужил.
И Асклепий пил. Погрузился на самое дно той жизни, что раньше презирал и ненавидел. Стал обычным деревенским мужиком-пьяницей – тем, кем всегда боялся стать. Чувствовал себя комфортно. Жизнь стала проста – впервые для него. Он перестал чувствовать вину за то, что не пишет. Он был почти счастлив, перестав гнаться за успехами, позволив себе плыть по течению своей жизни.
Зато иногда, в пьяном угаре, брал в руки гармонику и играл. Играл от души, закрыв глаза, – поначалу представляя, что напротив сидит та девушка в белой шали и смотрит на него своими огромными серо-голубыми глазами. Но потом музыка увлекала его в свои потоки, и он играл непрерывно, играл часами без перерыва на отдых, играл, изливая в музыке своей тоску о несбывшемся. Тоску своей души, так и не нашедшей покоя в этом мире, не нашедшей своего счастья. Постепенно Асклепий достиг такого совершенства в игре на гармонике, что пронзительность своей музыки он был вынужден запивать алкоголем – уж больно тоскливыми выходили мелодии его души. И выбраться из этого замкнутого круга Асклепий был не в силах.
Шёл второй месяц, как он вернулся домой.
III
Он увидел белую шаль. «Белочка!» – сверкнул в сознании отрезвляющий страх.
– Акаций! – услышал он нежный женский голос где-то совсем близко.
Он зажмурил глаза в надежде, что белая шаль исчезнет вместе с голосом.
– Акаций! Просыпайся! – голос раздался совсем близко, и в нём определённо звучали требовательные нотки.
– Почему ты называешь меня Акацием? – спросил он, не открывая глаз.
– Открой глаза, Акаций! – голос становился раздражающим, и Асклепий-Акаций обречённо повиновался, открыв глаза.
Серый дощатый потолок своего деревенского дома – всё, что он увидел.
Обрадованно он посмотрел на то место, где видел шаль, – шали не было.
«Фу, почудилось… Надо завязывать с выпивкой! – решил Асклепий и посмеялся над прозвищем Акаций: – Интересно, какие сюрпризы выдаёт иной раз сознание. Надо будет сочинить об этом Акации какую-нибудь историю…» С такими мыслями Асклепий открыл дверь на улицу и обмер. На крыльце, вся в сиянии утреннего солнечного света, стояла Она – девушка с огромными серо-голубыми глазами, в неизменной, накинутой на плечи белой шали.
Асклепий стоял как истукан и молчал. Смотрел на неё, боясь, что вот он заговорит с ней – и она исчезнет.
