И так много слов сталкивалось друг с другом в его голове, и ни одно из них не подходило, и его писатель заговорил с ним громким голосом, указывая, в каком стиле и в каких выражениях пристало говорить с девой в белой шали сейчас, и что слог должен быть непременно высокопарным, а слова – заслуживающими доверия, но Асклепий стоял, молчал, любовался тем, как свет падал на её волосы и пушинки шали колыхались на ветру…
Молчание нарушила девушка в белой шали.
– Проснулся, Акаций?
«Никакой романтики, я всё ещё сплю, или это бред, но почему Акаций?» Асклепий по-прежнему молча взирал на деву в белой шали, только во взгляде его было столько муки, столько невыразимого желания, чтобы это было явью, и столько боли от осознания того, что это всё сон.
Асклепий обреченно сел на ступеньку крыльца, опустил голову и приготовился слушать свою галлюцинацию. То, что она продолжит говорить, практически не вызывало у него сомнений.
– В какой-то степени ты прав. Видишь меня только ты, Акаций. – Дева присела рядышком, и он почувствовал её пряный запах. «Какие странные духи», – подумал Асклепий и наудачу, повинуясь вдруг взыгравшему в нём инстинкту, обнял деву и жарко поцеловал её в губы. Она была как будто настоящая. Этот поцелуй жёг губы Асклепию. Он вдруг испугался своей смелости, весь взмок от волнения и желания, смотрел на деву и никак не решался промолвить хоть слово.
– Тогда я продолжу, – дева вновь подала голос, как будто ничего страшного не произошло. «Как будто вообще
Так прошло минут пять или десять… Асклепий не издавал уже ничего, кроме бессмысленной абракадабры из слов.
Открыв глаза, огляделся вокруг. Девы рядом уже не было.
В отчаянии Асклепий стал бегать по всему двору в её поисках. Не нашёл.
До вечера не выпил ни грамма. Прибрался в доме, приготовил ужин. Зажёг свечи.
Вслух стал декламировать Пушкина:
– «Я помню чудное мгновенье…»
Конечно же, она не пришла в тот вечер. Не пришла и в другие дни и ночи, когда он ждал её.
Окончательно свыкнувшись с мыслью, что это была демонесса и он прогнал её силой своей молитвы, Асклепий засобирался в город.
Друзья промолчали, узнав о его решении.
Ему было стыдно, но он соврал им, что уезжает путешествовать по миру в поисках вдохновения. Втайне Асклепий твёрдо решил вернуться к прошлой жизни в городе, подумав, что отсутствие демонов в жизни не есть свидетельство её пустоты. Поверил в то, что излечился от недуга и теперь уже ничто не будет мешать его счастью. Ведь он достоин счастья – городской жизни в лучах успеха. Асклепий вновь убедил себя в том, что его счастье – это его писательский успех. Асклепий не позволял себе возвращаться к выпивке и все сомнения в правильности принятого решения предпочитал глушить сочинительством. Да, Асклепий стал судорожно писать историю Акация – сказку о взаимоотношениях человека и демонессы, прекрасной, как сама Любовь, – с большими серо-голубыми глазами, в неизменной белой шали на плечах.
Почти закончив пьесу, Асклепий устроил посиделки со старыми друзьями. Это был вечер накануне его отъезда. На гармонике, правда, не играл. Всеми мыслями он вновь был в городе, предвкушая успех своего нового произведения, восторженные рецензии издателей, признания поклонниц. Друзьям не читал – сказал, что плохая примета. Гости быстро разошлись, понимая, что Асклепия с ними больше нет. Он вновь уступил место Аллегорию. Кто бы то ни был сейчас, но он остался один.
В нетерпении ожидал утра, присев на чемоданы. Акацию не спалось. Гармоника манила, но он боялся брать её в руки, опасаясь вновь погрузиться в этот тоскливо-музыкальный запой.
Он просидел час, два… Его стало клонить ко сну, и тут он сдался.
Гармоника оказалась в его руках, залпом выпив стакан самогонки, Акаций с упоением приготовился погрузиться в свою музыку. Но что-то пошло не так.
Гармоника издавала звуки, но не было в них гармонии.
Тоски особой тоже Акаций в себе не наблюдал.
Демонесса забрала с собой всё.
Акаций взвыл в бессильной злобе, почувствовав себя обокраденным.
