Прибежали друзья, вызвали врача. Скорая увезла рвущего на себе одежду, рыдающего, воющего и мечущего страшные проклятия Акация в больницу.
С той поры его никто не видел.
Лишь какая-то медсестра говорила, что к пациенту, называвшему себя Акацием, однажды приходила посетительница в белой шали и это был последний раз, когда его видели. Да ещё в соседней деревне парень, лучше всех игравший на гармонике, изредка видел двух странных гостей на традиционных вечерних посиделках – из не местных, никто их не знал. Это была девушка в белой шали, с огромными серо-голубыми глазами, и парень вместе с ней – измождённого, болезненного вида, с лихорадочным таким взором, неизменно обнимавший свою спутницу, будто боялся её потерять.
Паренёк, лучше всех игравший на своей гармонике, жалел лихорадочного спутника светлоглазой девы и играл для него всегда самые душевные свои мелодии, чувствуя, что другого покоя этому болезному уже не светит.
И каждый раз, когда мелодия его гармоники оказывалась особенно нежна, девушка в белой шали вся светилась от счастья. И каждый раз это был вечер, когда спутник девы, обнимавший её так, будто боялся потерять, доставал свою гармонику и играл, вторя душевностью своих мелодий пареньку. И спутница его выходила в круг со всеми остальными девушками и танцевала, плавно покачиваясь в такт музыке, взмахивая белой шалью, будто крыльями, в вечерних сумерках.
И паренёк был счастлив, и круг был замкнут, и эту историю никто никогда так и не прочтёт.
The end.
Аллегорий счастлив. Исповедь Музы
– Да, я приходила к нему пару раз. Это и неудивительно. – Муза опустила глаза, рот её скривился в презрительной ухмылке.
Пауза была долгой. И когда Муза вновь взглянула на Летописца, её огромные, серо-голубые глаза были полны вызова и… слёз.
Теперь Летописец отвернулся от Музы, не в силах выдержать этот призыв к Совести. Он вырвал своей Совести язык достаточно давно, чтобы привыкнуть к ноющей фантомной боли, но разве Музу это трогало? Совесть вопила истошно, в ушах у Летописца звенело, во рту пересохло, и хотелось выйти, глотнуть свежего воздуха, спрятать от Музы навернувшиеся слёзы – почему-то слёзы обиды, жалости к себе – почему?! Летописец потерял самообладание и почувствовал себя маленьким, потерявшимся в тёмном и глухом лесу мальчиком, но продолжал сидеть тупым истуканом перед Музой.
Она глядела на него не отрываясь. И продолжила тихим, холодным голосом: «Он был на войне, и ты знаешь почему. Я это знаю. Поэтому Аллегорий вызывает только лишь ненависть и презрение. Поэтому Аллегорий никогда не будет счастлив. Поэтому его шуты всегда будут круче него самого. Поэтому его бросила мать и обманул наставник. Он пуст и никогда не будет полон. Как смеешь ты просить меня за него?»
Муза встала и обиженно ушла от Летописца.
Он унял дрожь и вышел вслед за ней.
Стоя на крыльце, Летописец любовался одиноко склонившейся над водой фигуркой Музы. Она водила ногой по мокрому песку, и из глаз её – Летописец знал, чувствовал кожей – капали горячие, крупные слёзы. Они катились без остановки, одна за одной, как драгоценные бриллианты, и виной тому был он.
Летописец небольшим усилием Воли приглушил фантомную боль и вернулся домой.
Музы не стало в ту же ночь.
Летописец продолжил свою никчёмную жизнь.
Однажды, перебирая бумаги, он нашёл письмо от Музы.
«Знаешь, Любовь всегда так смеялась над Аллегорием. И над Фёдором сейчас потешается особенно. Хохочет в голос просто. Я навещу её, пожалуй. Меня тошнит от тебя. Муза».
P. S. Однажды дряхлый и немощный от старости Аллегорий сидел, по своему обыкновению, у окна, наблюдая сквозь частую решётку за медсёстрами, выгуливающими больных. Одна из них катила коляску со старушкой в забавном чепчике. Аллегорий зачем-то принялся наблюдать пристально за этой парочкой. Не сразу поняв, что пытается и никак не может разглядеть лицо сидящей в кресле, Аллегорий раздухарился, раззадорился, да так, что стал судорожно перемещаться в своем инвалидном кресле от одного зарешеченного окна к другому, следуя за старушкой.
Вспотев от натуги, волнуясь, Аллегорий совершенно забыл в своём азарте о том, что совсем почти выздоровел и это его последний день в лечебнице перед выпиской.
А ведь вся жизнь его прошла в этой клинике для душевнобольных. Он и сам был таким когда-то, как эта старушка, – ему не позволяли гулять самостоятельно. За исключением пары месяцев, когда ему удалось сбежать, – правда, его довольно быстро нашли – в канаве, грязного, замёрзшего, с трясущимися от голода конечностями и слипшимися от пота жирными волосами, свисавшими спутанными прядями на лицо. Аллегорий не любил вспоминать этот момент. Ведь всё время своей свободной жизни Аллегорий следовал за Музой и был так счастлив. Когда его наконец поймали и вернули в клинику, Аллегорию потребовались годы для того, чтобы осознать, принять свою болезнь. И вот он победил свой недуг. Аллегорий сегодня уходит из больницы!
