У меня было странное чувство, что я делаюсь моложе, а не старше. Я знала, что мои друзья в Штатах больше уже не играют в прятки. Но в Шанхае не было кинотеатров, куда мы могли бы пойти, если не считать квартиры морского пехотинца, где изредка показывали американские фильмы. В моем классе были другие дети, проводившие вместе выходные, но я пару раз побыла в их компании и пришла в ужас. В первый раз мы целую субботу швыряли из такси яйцами в китайцев. Я села на среднее сиденье после того, как попала в женщину на велосипеде, перепачкав ее платье. Все поставили мне пять с плюсом, а я умирала со стыда. Я знала, что эти ребята (Джоан из Штатов, Зара из Новой Зеландии, Брэд из Австралии) ходят в выходные по барам и клубам – если ты был белым, вышибалы просто впускали тебя, – но для меня это звучало еще хуже «Облавы».
На самом деле, в противоположность маминому обещанию, чем дольше я жила в Шанхае, тем сильнее скучала по Штатам, может, еще и потому, что чувствовала: я потеряла Софи как соучастницу по преступлению теперь, когда она превратилась в такую энтузиастку этого города. Или она просто решила, что больше не может со мной об этом говорить. Я гадала, что случилось бы, сядь мы тогда в самолет. Представляла нас в полете – мы крепко держимся за руки, с волнением обнимаемся, приземлившись в Атланте. Шок в голосе Аны, когда мы звоним ей из аэропорта. Мы садимся в родительский «фольксваген», на потертые кожаные сиденья, еще на шоссе видим, как возвращается к нам Атланта. С каждым новым днем в Китае я чувствовала, что вынуждена надевать личину благополучия, сурового выживания – перед мамой и папой и даже перед Софи, точно так же, как ежедневно надевала свою одежду.
Это был первый год. На второй год, по возвращении с летних каникул, проведенных в Штатах, я обнаружила, что Шанхай стал мне больше нравиться. В основном я получала удовольствие от наших семейных мероприятий. Прогулок по городу в выходные. Воскресных бранчей в «Хилтоне», где ты мог сказать шефу, как приготовить твою пасту, и выбрать крохотные тарталетки с шоколадным муссом – на заднем плане играл струнный квартет. Или порой от личного, восхитительного чувства, когда я гуляла самостоятельно в наступавших сумерках. В сгущавшейся темноте никто не мог сказать, что я иностранка, и я имела возможность наблюдать за городом никем не замеченная. Увиденное мной было прекрасно: язык пламени под огромным котлом с выпуклым днищем; старики, сидящие на открытой веранде в пижамах. Однако моим любимым зрелищем по-прежнему были медленно двигающиеся люди, как те, которых я увидела среди танцевавших бальные танцы на четвертый день нашего пребывания в Шанхае. С тех пор я узнала, что эти движения называются тайцзы. Я была уверена, что если бы научилась двигаться, как они, то могла бы замедлить всё настолько, чтобы стало хорошо. Лица их были сосредоточенными и одновременно отсутствующими. Они были так поглощены своими упражнениями, что, похоже, не видели меня, сидевшую на парковой скамейке и наблюдавшую за ними, а я тоже хотела вот так же утратить свое самосознание.
Это был год моего тринадцатилетия, настоящий подростковый возраст. Тогда я этого не знала, но Шанхай тоже переживал переходный период с повсеместными уродливыми стройками, период безумного ускорения роста. С тех пор я иногда думала, что, наверное, ощущала своего рода сочувствие со стороны этого города, который, подобно мне, понятия не имел, каким образом скрывать быстрое развитие, настолько же смущенный появлением окраин и исчезновением рисовых полей, как я своей растущей грудью и пришедшей менструацией.
В тот год в гости к нам приехала из Индианы тетя Бэт. Она привезла нам с Софи шоколадно-арахисовых «пальчиков» и медовых хлопьев, кренделей с горчицей для мамы и лакричные конфеты для папы. До ее приезда мы волновались, как она справится с повышенным вниманием и общим ажиотажем по отношению к иностранцам: ведь росту в ней было шесть футов, а волосы она красила в рыжий цвет. Но тетя Бэт показывала пальцем и таращилась на шанхайцев не меньше, чем они показывали пальцами и таращились на нее. Она всегда хотела быть киноактрисой, сказала она нам, поэтому внимание ей нравилось.
– Я не знал, что ты хотела быть актрисой, – сказал папа. – Я всегда думал, что ты хотела стать библиотекарем.
Тетя Бэт громко хохотнула и сделала большой глоток вина. Поставив бокал, она почему-то подмигнула мне, и я заговорщицки подмигнула ей в ответ, хотя на самом деле не поняла, что означало это подмигивание. После этого тетя предстала передо мной в ином свете – более эффектной и таинственной, чем я изначально ее считала. В Индиане ее относительная молчаливость всегда казалась мне скучной, но теперь эта женщина интриговала меня и, что довольно странно, в Китае она держалась гораздо непринужденнее, чем когда-либо на моей памяти в Чаритоне.
