– Я не знаю, что добавить, саади ква, – Дани обреченно пожал плечами. – Я и сам-то выжил, потому что мои парни – разведчики, отправившиеся на обследование местности, – успели вовремя вернуться и пристрелить оставшихся тварей, иначе мне было бы несдобровать! И самое главное – Серафим Эдуард! Если б не он – ни я, ни Толик с Каримом, здесь бы не были, это точно. Он один положил тех тварей больше, чем все остальные, да и в самом конце…
– Да, Серафим Эдуард, – Горгид са`а Тэрин неторопливо поднялся и склонил голову в неглубоком, церемониальном поклоне. Сержант Павилос немедленно в точности скопировал позу высокого гостя, вытянувшись по струнке, и даже ваятель на миг оторвался от своего бесцельного созерцания и слегка нагнул гордую голову, отдавая дань почтения павшему плетельщику. – Ваш плетельщик… Что ж: достойная жизнь – у которой нечего отнять, славная смерть – к которой нечего прибавить.
Ещё один ритуальный жест. Слова, венчавшие кодекс Кэльвина, – высочайшая награда для любого последователя Кэльвина ди Кадар-Шархата. Самого известного и почитаемого плетельщика былой Конфедерации, плетельщика, ставшего первым коном, воплотившим в жизнь положения кодекса, получившего впоследствии его имя. "Отступление – лишь во имя победы; Победа – лишь во имя справедливости; Справедливость – лишь во имя жизни. Жизнь превыше всего, но свою да отдашь ты во имя жизни други своя, ибо нет радости превыше, чем истина, венчающая осмысленную смерть!"
– Имя Серафима Эдуарда навечно займет своё место в списке памяти Кэльвина. И это будет достойное место! – вновь, совершенно внезапно произнес ваятель, стоявший у окна. Голос его был чуть грубоват и отрывист, как у человека, привыкшего отдавать команды, но сейчас в нем, помимо властности, звучало своего рода почтение, что было поистине удивительным. Ваятели – высшая каста неприкасаемых, элита Конфедерации, отвергавшая понятия "семьи", "филиала", "патриархата" и всю свою верность переносившая на фигуру и личность Верховного Патриарха – редко к кому, кроме самих себя, относились с почтением, тем паче – выраженным.
– Хорошо сказано, – Горгид нахмурился и опустился обратно в кресло. – Собственно, на этом всё, сержант Павилос. Вы можете быть свободны. Возвращайтесь к своим обязанностям. Официальное следствие по вашему делу закрыто. Вам не в чем себя упрекнуть. Исходя из реальной обстановки ваши действия были расценены следственной комиссией как верные и не подлежащие порицанию. Вы полностью оправданы…
Шанарет`жи продолжал что-то говорить, но Дани, у которого – к собственному его стыду – от испытанного облегчения перехватило дыхание, уже не слышал его. Оправдан! Он оправдан! Павилос закрыл глаза и… Перед внутренним взором возникло лицо весельчака Чедра, смеющееся, такое, каким оно запомнилось, не та оскаленная в ярости пасть смертника, с которой он и группка его бойцов пробивались к Дани на выручку. Да, Чеддр смеялся, только в глазах его застыло, закаменело осуждение и боль… Та же боль, что насквозь пронзила сердце уцелевшего младшего сержанта, стоило ему только закрыть глаза.
– …Ступайте, – последнее слово из длинного монолога Горгида са`а Тэрина развеяло морок, застилавший взор Дани, вывело его из ступора.
Молча поклонившись шанарет`жи, он развернулся и направился прочь, точно так же недоумевая: а что, собственно, происходит – как и Ааким до него. Для него всё вроде бы закончилось благополучно. Только один вопрос терзал и мучил Дани, вопрос, который он так и не решился задать, теперь уже было поздно, теперь уже… А, в Бездну!
– Если мне будет позволено… – Дани нерешительно остановился возле дверей и, обернувшись, посмотрел в глаза шпиону. – Саади ква, что это были за твари? Они выглядели как ожившие мертвецы, трупы, поднятые к жизни… Я не… Я не знаю, что сказать моим ребятам. Я не…
Он совсем запутался, сбился с мысли, что не давала ему покоя всё это время, все дни напролет, что беспокоила его сны и терзала душу.
– Канно и`сачтаво – призраки разума. Порождения самых темных, самых тайных способностей наших эфирных собратьев, – Серапис Александер отвернулся от окна и неторопливо приблизился к Дани.
Младший сержант, не ожидавший ответа на свой сумбурный вопрос, тем более не ожидавший его от гордого ваятеля, торопливо поклонился, отдавая дань уважения высокому мастеру. Но тот, казалось, не обратил внимания на этот почтительный жест, полностью сосредоточившись на своем рассказе:
