– Что планируешь делать с этим сержантиком? – внезапно переменил тему беседы Александер, небрежно кивнув в сторону двери.
– Что-что, – пробурчал Горгид, – как обычно: несчастный случай при исполнении.
Шпион раздраженно тряхнул головой ясно показывая что этот вопрос не стоит внимания.
– Замечательная награда за пол века беспорочной службы, – удивительно обыденным тоном проговорил ваятель.
– Не мели чушь, – внезапно взорвался Горгид, выведенный из себя не столько словами своего извечного оппонента, сколько тем, что тот так и не сказал. – Как будто у нас есть выбор! Ты что же хочешь? Что бы я его отпустил на все четыре стороны и он мог вволю трепаться обо всём что видел?
– Есть и другие варианты, – после минутного молчания, сухо обронил ваятель.
– Та-ак! – протянул Горгид, пристально глядя на собеседника. – Я тебя правильно понимаю: ты хочешь взять Павилоса в свою группу, о которой всё время нудишь? – поинтересовался он после непродолжительных размышлений. Александер промолчал и лишь слегка изогнул бровь, но для Тэрина – научившегося за долгие годы совместной работы понимать скупые жесты и мимику Сераписа ничуть не хуже, чем его сухую речь, – этого было вполне достаточно. – А не боишься навлечь на себя неприятности, повесив на шею этого неудачника?
– Неудачника? – Серапис едва заметно улыбнулся. – Он выжил после встречи с четырьмя десятками "призраков", Гори. На моей памяти только у молодого Чекета получилось уцелеть в подобной ситуации, да и то после этого несчастный парнишка крепко тронулся умом. Да ты и сам помнишь!
Секретарь Верховного Патриарха, насупившись, кивнул. Та история, наделавшая немало шума, о которой упомянул Серапис, приключилась лет тридцать назад, вскоре после битвы у Змеиных Рассветов, и её детали практически полностью совпадали с недавними событиями. Легкая штурмовая ладонь, патрулировавшая небольшой участок в Тартре, находящийся на пересечении границ филиалов Валентиниана и Чина, столкнулась с группой только-только пробужденных "призраков" под руководством неведомого эффа-ренегата. Из всей ладони в результате сражения удалось уцелеть только одному кону – Вареку Чекету, молоденькому, только что закончившему академию стражу. Да и выжил-то он не благодаря своей храбрости или сноровке, а лишь потому, что сумел сбежать, когда сражение подходило к концу и большинство его товарищей уже были мертвы. Парню крепко досталось в ставшем для него первым и последним сражении. И в куда большей степени – морально, нежели физически. Не помогли ни исцеляющие, ни продолжительный реабилитационный курс. Варек умер чрез пять лет, не выдержало сердце – и это в обществе где практически отсутствовали болезни как таковые! Никто так до конца и не понял, что с ним произошло, и потому, следуя золотому правилу Конфедерации "не знаешь – забудь", попросту выкинули этот эпизод из памяти. Лишь немногие продолжали безрезультатные копания, повинуясь скорее собственным устремлениям, нежели приказам. И вот теперь произошло событие, практически полностью повторявшее собой то давнее происшествие. Только на этот раз и участники, и кукловоды были известны.
– Нет, Гори, можешь думать, что хочешь, но этот Дани Павилос слеплен из крутого теста, и у него все, что надо, на месте – и мозги, и храбрость. Уцелеть в такой бойне и не рехнуться – на подобное не каждый способен. А он вдобавок ещё и двух своих парней вытащить живыми из Запределья умудрился! Именно такие ребята мне и нужны! Если ты согласишься на мой проект. Конечно, он пешка, но ты никогда не мог правильно расставлять фигуры в "игре", – ваятель позволил себе скупую улыбку. Нелюбовь Горгида к "Великой Игре" была общеизвестна, как и его совершеннейшее неумение играть – что, при его профессии, было поистине удивительным обстоятельством! – Весь вопрос в том, какая, этот Дани, пешка: проходная, безумствующая или та, что может обернуться фигурой?
– Ладно, – Горгид пробарабанил пальцами по столу нестройный марш, кольца и перстни на его холеных пальцах немелодично позвякивали в такт ударов. Взгляд шпиона скользил по ободранной, в частых щербинах столешнице, – бесцельный, отрешенный, пустой взгляд лучше, чем что-либо иное, говоривший о полном сосредоточении человека на собственных мыслях. Серапис, напротив, был абсолютно сконцентрирован и собран, его голубые, как и у всех Александеорв, холодные глаза, не мигая, не отрываясь, смотрели в лицо собеседника. Казалось, вся жизнь ваятеля, всё его существо сосредоточены в этом взгляде.
