– Что в ходу? – приблизившись, без предисловий обратился он к хоттолену.
– Металл, – безо всякого удивления или неудовольствия вопросом грохочущим голосом, вполне соответствовавшим его фигуре, – наполовину атлет, наполовину толстяк – отозвался хоттолен. – Золото, серебро, платина, ртуть, титан. Камни – эти почти все. Кости – только редкие, травы – то же самое. Деньги – любые. Мы, дружище, не на большой земле, у нас всё в ходу. Так что не дрожи за карман, если ты не совсем пропащий – на стол и кровать всяко наскребешь.
Он дружелюбно улыбнулся и, кивком головы указав на ближайший табурет, сказал:
– Располагайся. Меня, к слову, если что, Гаргароном кличут, – он хохотнул, открыв рот, полный крепких, здоровых, как мельничные жернова, и кипенно-белых зубов. – Так меня все зовут, и ты зови, не стесняйся.
– Понятно, – кивнул Безымянный, мысленно удивившись, до чего же имя под стать своему владельцу, ведь если перевести с местного диалекта на общий, "Гаргарон" значил не что иное, как "Громыхающий". – Вот, – путник вынул из кармана плаща небольшой – с фалангу мизинца – красный кристалл неправильной формы и положил на стойку перед собой. – На сколько потянет?
Хоттолен взял предложенный ему камень и, посмотрев через него на свет, уверенно заявил:
– Пятнадцать коновских золотых.
– Идёт, – без споров согласился путник, хотя прекрасно знал: камень стоит, по крайней мере, вдвое дороже. Но спорить и пререкаться из-за цены у него не было никакого желания. – Ну и само собой стол и ночлег на всё время, что я тут пробуду.
– И долго пробудешь? – недоверчиво сведя вместе две арочные дуги, служившие ему бровями, спросил гигант. – Я к тому, что, может, ты тут решишь с концами поселиться, братец? Я, конечно, гостям завсегда рад, но только до тех пор, пока у них в кармашках позвякивает.
– Самое большее – неделю, – успокаивающе отозвался путник.
– По рукам, – просветлев лицом, тут же согласился хоттолен, протягивая огромную, заросшую волосами до самых ногтей лапу вперед.
Пожав предложенную ему ладонь, в которой его собственная рука утонула без остатка, путник придвинул табурет поближе к стойке и уселся на него, давая долгожданный отдых усталым ногам.
– Пива, – сделал он свой первый заказ.
– Это мы мигом, – кивнул хоттолен и, вытащив из-под стойки пузатую кружку из толстого стекла, отполированную чуть не до зеркального блеска, повернулся к стене, отвернул медный кран на одной из многочисленных бочек и до краёв наполнил её. – Держи.
Он сдернул с плеча чистое полотенце, расшитое по краям голубой нитью, и, смахнув воображаемую пылинку со стойки перед посетителем, поставил перед ним кружку.
– Ну а как тебя самого величать прикажешь, братец? – покончив с несложным ритуалом, поинтересовался хоттолен.
– Никак, – равнодушно отозвался путник. – "Здесь", – он сделал особое ударение на этом слове, – меня никак не зовут.
Гаргарон прищурился и внимательно, оценивающе осмотрел путника с ног до головы, будто только что увидел.
– Так ты из этих, – он понимающе покивал головой, – из бывших. Понятно. Да ещё и гордый…
Последней фразой он намекнул на отсутствие у посетителя прозвища. Это было очень старое поверье, бытовавшее между изгнанниками – конами, лишенными имен. Согласно ему, взять прозвище – это отречься от себя, перестать быть собой, тем, чем и кем ты был. Обрести другую личность, никак не связанную с Конфедерацией, с её законами и нормами, а заодно и признать, что твоё изгнание – справедливо. Остаться же безымянным – немногие решались на подобный шаг – значило остаться верным себе, несмотря ни на что, несмотря ни на какие беды и невзгоды – оставаться собой. И будь что будет…
Гигант помолчал некоторое время, отрешенно теребя мясистый подбородок в густой поросли двухдневной щетины, и, наконец, задумчиво произнес:
– Знаешь, давненько я никого из вашей братии не встречал. Они редко здесь бывают, предпочитают возвращаться западнее или восточнее. Через наши края уж пару лет как никто не проходил.
