Недовольно ворча и сетуя на злодейку-судьбу, Сеня — ражий, патлатый паренек лет двадцати, все же внял голосу разума и, прихватив за компанию пару приятелей, направился к выходу.
— Они в этот раз подальше обычного забрались, — окликнул их у самого выхода Гаргарон, продолжавший хихикать, как заведенный. — У Грушовой Балки расположились.
— Найдём, — отмахнулся Сеня и с тем вышел, громко хлопнув дверью.
— Вечно с этим Петро одни неприятности, — наклонившись к Безымянному, доверительно сообщил отсмеявшийся хотоллен. — Не, так-то он мужик ничего, справный, но вот как выпьет — а выпить он не дурак — ему горы по пояс! Такого чудить начинает! Вот раз было: он с зелёных глаз полез в свинарник, и там его словно накрыло, порешил, что хрюши — его родичи, а он, пьяный, смел, как сам греммел, — вот он и стал им высказывать, чего в душе накопил — а прикопилось там немало! А то днём было, и свинарник не чей иной, как мой! Народу собралось — чуть не половина посёлка! А он их в упор не видит и со свиньями — вовсю говорит! По именам родни величает да орёт во всю глотку! Вот смеху-то. Не ему, правда: он как протрезвел, с неделю из дому носа не казал, синяки прятал, потому как от него больше всего хрюшам, в которых он жену с тёщей признал, досталось. Ну а потом уж и их черед наступил душу отвести, когда он проспался, значится…
Путник незло усмехнулся и, не имея в виду ничего конкретного, сказал:
— Весело живете.
— Не жалуемся, — тут же согласился Гаргарон, довольно кивнув. — Может, тебе чего погорячее налить? Ты, гляжу, мужик крепкий, чего зря рот жиденьким полоскать. А у меня, скажу я тебе, такая настоечка созрела — не оторвёшься! Ну, так как?
— Позже, — задумчиво проговорил Безымянный. — А пока налей-ка мне, хозяин, кружку молока и дай, если есть, кусок ржанухи посвежее.
— Молока?! — удивлённо переспросил хозяин.
Губы его растянулись, и казалось, что сейчас вся эта огромная, многокилограммовая масса разразится оглушительным хохотом, но тут в глазах его промелькнуло нечто похожее на догадку, а взгляд, вновь пристально обежав посетителя, задержался на его левом плече.
— Бес, — это был не вопрос. — Только прошу, не вызывай его прямо здесь, — хоттолен как-то виновато посмотрел на человека и развёл руками. — Тут людишки бесов не особенно жалуют.
— Я понимаю, — просто ответил человек.
Гигант махнул на него рукой.
— Да ничего ты не понимаешь. Думаешь, раз мы в глухомани коптимся, так уж совсем озверели? Да тут, почитай, у любого кто-нибудь обретается. У многих ещё со времён войны приживалы околачиваются, другие — чтоб от соседей, стало быть, не отстать — сами себе приятелей на шею повесили. Мы тут такого понавидались — другим, небось, и за сто лет во сне не привидится. Народ здесь пуганый, да не пугливый. Да вон, сам погляди.
Гаргарон указал пальцем за спину человеку и, недовольно пробурчав что-то невнятное, принялся ожесточённо протирать и без того чистую стойку. Путник неспешно и без особого любопытства оглянулся. Картина, представшая его взору, была до нелепости обыкновенной — такую можно наблюдать практически в каждом хотолле на земле. За одним из пристенных столиков, специально разграфлённым для игры в кости, собрался с десяток любителей этой древнейшей забавы. Поругиваясь и подшучивая друг над другом, они передавали из рук в руки небольшой стаканчик, и каждый бросок сопровождался громким хохотом или протяжным воем. Но совсем не на это обратил внимание своего посетителя хотоллен. Рядом с одним из игроков стояло маленькое существо, едва-едва достававшее своему хозяину до пояса, с крошечными загнутыми назад рожками на непропорционально крупной голове. Цепляясь передними восьмипалыми лапками за край стола, чтоб его случайно не отпихнули в сторону, создание неотрывно следило за мелькающими кубиками. От переполнявшего его азарта оно все время переступало с ноги на ногу, и в результате ко всеобщему шуму прибавлялся ещё и отчётливо различимый цокот крохотных копытец.
Вскоре ход перешёл к его хозяину, человек тряхнул стаканчик и небрежно выбросил содержимое на стол, словно заранее был уверен в победе. Но что-то у него пошло не так, как хотелось. Оглушительный хохот, взорвавшийся за игорным столом, стал ярким тому доказательством. Чёрт, у которого от огорчения вся короткая буроватая шёрстка встала дыбом, яростно подпрыгнул и пнул хозяина по лодыжке. Впрочем, человек этого даже не заметил; в это самое время он как раз пытался доказать всем присутствующим: его бросок не считается.
