Высокие, узкие двери Храма Предателей дрогнули и подались наружу с протяжным скрипом, явив собравшимся укутанное в тенях нутро обители памяти. Двое молчаливых рыцарей, в серых рясах, с лицами, покрытыми капюшоном, размеренным шагом спустились вниз по широкой, мощенной черным мрамором пологой лестнице в сто сорок четыре ступеньки. На груди каждого поблескивал вышитый шелком символ их касты: антрацитово-черный круг с крошечным белым язычком пламени в середине — будто огонек свечи, проглянувший во мраке ночи. Древний символ служителей Храма, отражение их духа, их предназначения: разгонять тьму невежества светом мудрости! Навстречу молчаливым служителям выступил патриарх Зигмунд — низенький, сухонький и вертлявый, в развевающейся алой мантии и таком же плаще, он напоминал беспрестанно беснующийся лоскут небесного пламени — глава Вопрошающих и Несущих Завет, в чьем непосредственном веденье было ведение следствия и наказание виновных. Дождавшись, когда храмовники окажутся прямо перед ним, он склонил голову в поклоне и прошептал:
— Лиину так эорум.
«Мир вашему дому».
— Амос Селен, амос Гелиос, сим са`энтарих са` лоунэ, да терум ин виблиас каро! — прозвучало в ответ древнее, как и сам Орден рыцарей Храма, приветствие: «Именем Луны, Именем Солнца, ничто не остается прежним, но знание пребывает всегда!» Серые капюшоны на мгновение дрогнули, отдавая дань уважения патриарху Конфедерации, но больше никаких речей не последовало. Храмовники пришли сюда совсем для другого. Их участие в ритуале Отречения было весьма скромным, но очень важным если и не для самой процедуры, то для её последствий — несомненно. Именно их присутствие давало возможность вязи, разрывающей память наказуемого, материализоваться и проявиться в виде надписи на стене храма Предателей.
Обойдя патриарха, оба рыцаря приблизились к обнаженному юноше, встретившему их приближение взглядом затравленного зверька, и, остановившись по обе стороны, обернулись лицами к храму.
Патриарх Зигмунд не стал медлить с началом ритуала. Встав спиной к храму, он, вытянув вперед руку с растопыренными пальцами, заговорил, и вкрадчивым речитативом полились слова, но уже не способны были они проникнуть в оцепенелый разум юноши, не могли выманить сжавшуюся в комок душу из убежища отчаянного неверия. Лишь отдельным фразам удавалось пробиться сквозь непроницаемый кокон пустоты, окружавший его разум…
— Ты признан виновным…
