А вот это он сказал очень точно. Я действительно чувствовал себя здесь абсолютно чужим. Таким чужим я не чувствовал себя ни в Некрополисе, ни в Лабиринте и даже лёд Коцита показался бы мне сейчас родным домом. Я несколько неуверенно огляделся. Вокруг было очень красиво и я не чувствовал ни малейшей опасности, но эта красота была явно не для моих глаз, а опасности меня просто не удостаивали.
— Я скоро уйду, — оправдываться уже надоело, но я почему-то чувствовал себя виноватым.
— Если сможешь уйти, — губы существа тронул блеснувший злобой оскал.
Эх, как же мне в этот миг было жаль потерянных топоров. Но, слава огню, я и без хохочущей стали был кое на что способен. Я резко и яростно коснулся их Путей, коснулся лишь затем, чтобы тут же отпустить. Эти дороги были не в моей власти. Я просто не мог их постичь, просто не мог осознать их извилистых направлений, их затаенной глубины, их печальных, не замечающих меня жестов. Я бессильно опустил руки. Впервые в жизни я почувствовал себя абсолютно беззащитным.
Он подошёл ко мне почти вплотную. Его взгляд презирал и ненавидел. Но вот смерти, той, которая, как казалось, уже протянула ко мне свою холодную ладонь, я в этом взгляде не увидел. Наверное, он понял мои, суетливые в этот момент мысли. А, поняв, надменно усмехнулся.
— Мы не умеем, дьявол, — он медленно отходил от меня. — Не умеем убивать, не умеем вести скорбные караваны во владения смерти, но, — усмешка стала неотвратимо жестокой, — мы обязательно научимся. И вот тогда, — в болоте глаз заиграла безумная гроза, — тогда вы вспомните. Вспомните и ужаснётесь. Ужаснётесь не от содеянного, но от предрешённого. Вы будете кричать и стенать, но наши сердца и руки не дрогнут. А ты, — он отвернулся, — ты на другой земле дьявол, на чужой земле. И наши дороги не приведут тебя к цели. Ты вечно будешь бродить по ним, спотыкаясь и моля о помощи. А труп твой найдут только черви.
Надо отметить, что на этот раз меня проняло по-настоящему. Я задрожал, ноги неуверенно сделали постыдный шаг назад, глаза испуганно забегали. Мне пришлось, раз пять напомнить себе о том, что я не юная заблудившаяся дьяволица, а опытный Мастер Дорог, который идёт к цели всей своей жизни. И пройти ему осталось не так и много. В итоге мне всё же удалось сменить испуганный взгляд на хмурый и более-менее устойчиво встать на ноги.
— Были чужие, станут мои, — сейчас уверенность в собственных силах мог спасти только откровенный апломб. — Не было ещё той дороги, которая не назвала бы меня своим хозяином.
Болотноглазый засмеялся. Нагло, хитро, пугающе. А через мгновение засмеялись остальные. Их смех был похож на звон бездарно поднесённой к губам флейты. Он так же мог бы быть прекрасен, и он был прекрасен, но это было слишком давно, чтобы я мог вспомнить. И слишком недавно, чтобы они могли забыть.
Боль в руке усилилась. Мне надо было идти. Идти по отвернувшемуся от меня Пути. И лишь Великое Пламя знает, чего мне будет стоить заглянуть ему в глаза.
Костёр горел плохо. Как-то непривычно вяло и ненадёжно. В этой связи я даже не стал забивать не лишнюю сейчас трубку. Драгоценный в дороге табак не хотелось переводить зря. Настроение было, как после только что проигранной битвы — предсмертное.
Весь день я шёл этими проклятыми огнём тропами. Весь день я пытался прорваться сквозь кривляющийся строй местных обиженных ростом деревьев. Весь день за мной наблюдали грязно-болотные глаза. Наблюдали со злой насмешкой и холодным торжеством. Весь день я пытался уйти. Но день остался позади, а уйти я смог только в обескураженное уныние.
Откровенно хотелось спать, но с некоторых уже упомянутых пор ночь для этого была не лучшим спутником, а идти я уже, пожалуй, не мог. В темноте мой поход вполне возможно оказаться бы роковым. В этой связи, всё что мне на данный момент оставалось, так это в апатичной расслабленности взирать на ленивые переливы томящегося огня, а попутно активно настраивать себя на оптимистичный лад. Пока выходило достаточно посредственно.
— Почему ты не спишь?
Я обернулся, не особенно при этом торопясь. У одного из загадочно мерцающих в темноте деревьев, стоял, на первый взгляд, не самый худший представитель местного населения. А скорее не стоял, а стояла. Что-то в облике представшего передо мной существа говорило о его явной принадлежности к прекрасным, желанным и часто крайне коварным. Оно было как-то ещё изящней, ещё загадочней, чем те, кто уже оказал мне сомнительную честь невесёлой беседы. Хотя акцент её был ещё хуже уже услышанного.
— Не люблю плохих снов, — я снова отвернулся к так толком и не разгоревшемуся костру.
— А мне иногда кажется, что даже самые плохие сны лучше любой реальности, — ночная гостья плавно опустилась на землю напротив меня, дав шанс рассмотреть её получше.
