Я не оборачивался. И признаться, делать мне это было не слишком обременительно. Ибо я прекрасно знал, что увижу позади. Там будет вечная ночь, тихая и часто ласковая, но когда её ласки наскучат, никто не приведёт тебе новую любовницу. А старая может и разозлиться. И тогда тебе останется лишь уснуть. И видит пламя, уснуть навсегда.
— Ты всегда один?
Седая голова хмуро повернулось в мою сторону, привлечённая нежданным вопросом.
— Ночь любит одиноких, — голос был печален, — и любовь свою она не делит.
— И ты никогда не хотел встретить рассвет?
Вероятно, мой вопрос оказался несколько неуместным. Бродяга тёмных троп жутко, лающе расхохотался. Его вспыхнувшие серебряным пожаром глаза оказались в одном мгновении от моих. Завывающий ледяной поток грозового дыхания гневно хлынул мне в лицо. Зазубренный клык рассек кожу на виске. И окружившая меня ночь почему-то показалась ещё тише.
Наверное, я должен был испуганно вздрогнуть и тысячу раз пожалеть о собственных неловких словах, но вместо этого изнутри кричащий волной поднялось накопившееся за последние дни раздражение. Все эти дни меня били, оскорбляли, надо мной смеялись и водили за руку словно ребёнка. За эти дни я едва стал какой-то серой в своей покорности куклой. Но вот сейчас, на самой тёмной из хоженых миром троп, перед оскаленной пастью неведомого зверя вновь спокойно стоял Хозяин Пути.
Я ударил. Словно из разорванной раны с его Пути на меня хлынул шторм нерождённой темноты. Он ослепил мне глаза и смутил только проснувшуюся волю. Но он всё же опоздал. Я уже крепко держал рвущийся в ночь Путь. Медленно, осторожно я собирал капли суетливо разбросанной силы, готовясь сделать один смертельный выпад. Я знал, что второго мне сделать уже не дадут.
Внезапно темнота слетела с моего уже смирившегося взора. Седой и одинокий задумчиво покачивался на мохнатых лапах, устремляя на меня встревожено-печальный взгляд. Так смотрят на равного. Так смотрит тот, кто желает этого равенства. Моя гордость была удовлетворена в полной мере. Я отпустил вновь нырнувший во тьму Путь.
— Я встречал плеяды рассветов, — голос зверя был так же спокоен, как и до столь неожиданного припадка, — но все они проходили мимо. А догнать их я уже не успевал.
— А может, стоило бросить ему в спину камень или проклятие, — я уже забыл про нашу маленькую размолвку, — вдруг бы обернулся.
— Они не долетят, — седой голос неожиданно дрогнул, — он их даже не услышит. Он часто глух и ещё чаще слеп, — зверь усмехнулся. — Вот почему мне желанна лишь ночь. Ночь слышит всё. Ночь смотрит на каждого. И ночью можно не врать. Ведь когда не видно грешных слов, мы верим даже правде.
Больше мы не разговаривали. Мои широкие, грубые шаги уже почти час отбивали атональный ритм в такт неслышной поступи моего спутника. Я поднял голову. Сверху мне улыбнулась ночь. Улыбнулась на мгновение, словно желая показать, что рада даже этим глухим, пронзающим её мысли звукам. Я понимал, что это была лишь вежливость. Истинная радость наступит лишь в тот момент, когда я уйду.
И этот момент неуклонно приближался. Странный, мятежный блеск тревожил чёрное ложе нашей молчаливой тропы. Это был блеск молодого огня, только восходящего к своему пылающему престолу. Это был предел владений ленно-восторженной ночи. Наступал рассвет.
Мы остановились у низкого, наполовину разломанного забора из обломков обгоревших брёвен. Мне оставалось просто перешагнуть эту угрюмо смотрящую вниз преграду, просто сбросить с плеч тёмный, прохладный плащ. Но сделать это было почему-то очень нелегко. Почему-то совсем не хотелось покидать эти тихие, пепельные земли. Почему-то не хотелось слышать столь желанный рёв и грохот Великого огня.
— Как тихо, — я закрыл и без того объятые тьмой глаза, — только на краю понимаешь.
— Всегда понимаешь слишком поздно, — седой отшельник не смотрел вперёд, — в тот миг, когда уже не свернёшь.
— А может, так вернее, — моя душа неотвратимо прощалась с тишиной. — Ведь если бы мы понимали сразу, разве не застывали бы в эту же секунду наши мечты. А что может быть более скорбным, чем застывшая в безвременье мечта?
За спиной еле слышно вздохнула ночь. Мы коротко переглянулись. Губы каждого сложились в грустную улыбку, но мы уже не видели этих улыбок. Пьяный свет ударил мне в глаза. Руку обожгло алчущей реванша болью. Я шагнул в рассвет.
Свет ослеплял и весело толкал в грудь и спину. Тревожные мысли улетели и обещали вернуться лишь на следующем ветре. Дорога была ровной и прямой, а шаги легки и умиротворённы. И только дышать было как-то тяжело, как-то неверно вырывался из меня очередной, склонивший голову вздох.
