— Странно, но ты мне понравился, дьявол, — шут подозрительно огляделся по сторонам, будто опасаясь санкции за крамольные слова, — и я думаю поспорить с огнем ещё разок. Ведь ты знаешь лишь одну дорогу. И на этой дороге тебя уже ждут. Но я покажу тебе другую. Ты зайдёшь по ту сторону огня. Ты окажешься не пред его грозным ликом, но за его плечами. Там мало света и часто бродит скорбь, но там лежат пути, неведомые даже Великому Пламени, ибо оно редко оборачивает свой мудрый взор. И я снова не прошу, дьявол. Идём.
Что ж в этот раз уговаривать меня было не нужно. Своевременное предложение шута открывало для меня весьма достойные перспективы, и вскоре мы оказались в глубине одного невзрачного одноэтажного дома. Шут остановился перед разбитой винтовой лестницей, резко уходящей вниз.
— Тебе туда, дьявол, — голос его был глух и сосредоточен. — В конце лестницы дверь, она всегда открыта. Но, помни, открыта она только с одной стороны.
Я молча кивнул и начал осторожно спускаться по постепенно тонущим в темноте ступеням. Несмотря на готовность к худшему, спуск мой не занял более минуты. Из густого, бархатного мрака передо мной на долю мгновения вынырнула ветхая, покрытая копотью дверь. Я глубоко вздохнул и взялся за скользкую ручку. Неожиданно показалось, что за мной кто-то пристально наблюдает. Я не обернулся. Я знал, что никого не увижу.
Узкий горный серпантин неловко подрагивал под ногами. Очередной несчастливый камень, отлетевший от моей беспечной ноги, обречённо сорвался в алчно темнеющую пропасть. Кто-то (а по ощущениям что-то), закричал над головой. Крик был печальный, больной и в тоже время непримиримо злой, без надежды и без прощения. Этот крик эхом отразился от томящего хаоса, грубыми тенями нависающих скал, и впечатался прямо мне в сердце. Я вновь оступился и, чтобы не низвергнуться в жадную бездну, пришлось опять выравнивать свой Путь.
Уже третий час я пробирался по заброшенным каменным тропам. Шут не обманул, здесь действительно было темно и скорбно. Единственным плюсом был тот немаловажный с моей точки зрения факт, что боль в руке несколько умерила свои титанические амбиции. К тому же опасный серпантин уже подходил к концу, широким жестом выводя меня на тёмную, безбрежную равнину.
Равнина оказалась покрыта щедрой сетью мелких огоньков. Это были костры. Их пьяное, то взвивающееся, то затухающее пламя мерцало в глазах подобно грешным мыслям, которые мы держим на самом дне нашей души. Они никогда не поднимаются наверх, терпеливо ожидая, когда мы сами спустимся к ним. И ожидание это всегда бывает вознаграждено.
Один из костров печально подрагивал совсем рядом со мной. В его багровеющем свете мелькали неестественные, нереальные фигуры, то ли танцующие вокруг подаренного им огня, то ли просто мечтающие согреться в его жестоких объятиях. Я хотел пройти мимо, но через минуту понял, что двигаюсь прямо по направлению к этому костру. Я резко свернул, но костёр вновь оказался передо мной. Неожиданно в круге света отчетливо проступила тёмная, когтистая рука, которая настойчиво манила меня к себе.
У обладателя этой руки был странный, какой-то задымлённый Путь, который почему-то никак не мог закрепиться в моей памяти. Я забывал его через краткую долю мгновения, в тот самый миг, когда был твёрдо уверен, что на этот раз я его запомнил абсолютно точно. Наверное, именно в этот момент я понял, наконец, как устал. Как устал идти. Идти, не останавливаясь и не оборачиваясь. Мне показалось, что на голове поседело ещё несколько волос. Я даже дотронулся до них рукой. Именно до тех, про которые подумал. Так прошло несколько минут. Я отрешённо стоял, глупо поглаживая свою голову, а выросшая из темноты рука продолжала манить в свои, единственно для меня возможные пределы.
Я не стал более безрезультатно пробовать пройти иной дорогой и, подчёркнуто не торопясь, подошёл к беспокойно ожидающему меня костру. Я вошёл в подрагивающий круг света и равнодушно прошёлся взглядом по местным обитателем, неистово при этом стараясь не развернуться и не броситься назад, подобно ускользающим от злых ветров листьям.
Я не считал их глаз, не слушал их шепчущих шагов и не замечал биения их гниющих сердец. И в этом, наверное, было моё единственное спасение. Вокруг костра сидели, метались и вспоминали те, от кого отвернулось Великое Пламя. Те, кто не были достойны, видеть его светлый лик и были вынуждены довольствоваться лишь жалкими искрами, случайно залетевшими в этот забытый огнём край. И сегодня я пришёл к этому костру, лишь потому, что был подобен им. Вот только не пламя отвернуло от меня свой взор, но я отвёл его от пламени.
— Садись, брат. Согрей остатки своей души.
