Дверь с тихим скрипом отворилась, похитители вышли, но кто-то встал у дверей снаружи. «Сторожит», подумала Нафисет. Послышался звук закрываемых ставней, и все утихло. Зловещая гробовая тишина, непроглядная тьма. Мягко прошелестели чувяки. Зажглась спичка. Свет выхватил из тьмы лицо женщины. Нафисет сразу узнала ее: жена Хаджирета Шумытля — Ханий.
Женщина зажгла свечку и поставила ее на стол. В комнате большая русская печка, мешки, кадушки. Это старая халупка Шумытлей, оставленная ими после того, как они выстроили новый дом.
Ханий, поставив свечку, подошла к Нафисет.
— Не пугайся, моя ненаглядная! — вкрадчиво и слащаво проговорила она. — Тебя унесли не со злыми намерениями, а с добрыми чувствами. Ты сама виновата, что довела парня до необходимости решиться на такое дело. Не найдется ни одной девушки в ауле, которая с радостью не пошла бы за него замуж. Теперь только от твоей разумности зависит твое счастье.
Ханий рассчитывала увидеть, как обычно бывает в таких случаях, заплаканную, безвольно надломленную девушку, с опухшими глазами, мокрыми от слез щеками и искусанными губами. Но когда Ханий увидела Нафисет, смотревшую на нее сухими напряженно-настороженными глазами, она прикусила язык. А когда Нафисет без жалобы, без слез, твердо и деловито обратилась к ней со словами: «Помоги мне встать, Ханий», та даже испугалась. Минуту она простояла, онемев от изумления. Затем, поняв состояние Нафисет как ее готовность примириться с судьбой, возобновила свои слащавые уговоры:
— Очень хорошо, Нафисет, если ты так разумно относишься к этому. Можешь быть уверена, лучшего жениха и не сыскать. Сейчас я тебе дам одеться. Не печалься, ни одна красавица не будет, так одета, как ты. Все будут завидовать тебе… — Говоря так, она развязала веревку, которой поверх бурки была опутана Нафисет.
Девушка поднялась и деловито надела платье, принесенное Ханий. Платье было огромной ширины. Чтобы избежать необходимости говорить с ненавистной женщиной, Нафисет делала вид, что внимательно оглядывается и старается привести себя в порядок. Неожиданно приблизив свою голову к лицу Ханий, она стыдливо что-то шепнула ей.
— Сейчас тебе никак нельзя выйти! — ответила ей Ханий. — Я принесу сюда таз!
— Какую нелепость ты говоришь, Ханий! Разве так можно!
Ханий не поддалась на хитрость, и две женщины жарко заспорили. В это время открылась дверь и вошел Измаил. Ханий оборвала разговор на полуслове и покинула помещение.
Нафисет в тоскливом отчаянии окинула взглядом комнату В углу, у печки, недалеко от нее стояла увесистая палка. Она подвинулась в тот угол и стала, прикрывая собой палку. Измаил приостановился у дверей и некоторое время с развязной улыбкой, молча, смотрел на нее.
Глаза Нафисет в невыразимом страхе прикованы были к нему. Измаил сделал несколько шагов и заговорил первый:
— Нафисет, не осуждай меня. Я это сделал оттого, что люблю тебя. Прости мне эту жестокость! Не плачь и не убивайся! Я готов жизнь отдать за тебя.
— Я не плачу и не убиваюсь! Только не подходи ко мне! — В голосе Нафисет прозвучал гнев. — Прежде чем совершить такое дело, ты должен был сообразить, что я не могу стать твоей подругой. Не подходи ко мне! — Она отвела за спину руку и схватила палку. Глаза ее горели отчаянной решимостью.
— Ты ведешь себя, как ребенок! — снисходительно улыбнулся Измаил. — Что ты хочешь сделать теперь? Не такие прыткие, как ты, девушки мирились с этим. Не будь же глупой! — Измаил незаметно продвигался.
— Не подходи! — исступленно крикнула Нафисет и занесла палку. — Отойди в сторону и давай поговорим серьезно.
— Сейчас некогда разговаривать. Скоро мы двинемся в путь. Что ты хочешь сказать?
— Куда это еще мы двинемся? — вырвалось у Нафисет.
— Отправимся туда, где нас не разыщут! — с напускной беспечностью засмеялся Измаил.
— В таком случае, я хочу объяснить тебе, что ты непоправимо ошибся! — с твердой решимостью проговорила Нафисет. — Ты не понял, что между мной и теми девушками, о которых ты говоришь, есть разница. Если ты не понимаешь слов, то подойди ко мне, я тебе это объясню палкой!
— Хорошо! Скажи, чему ты хочешь меня научить, — с насмешливым видом проговорил Измаил и, придвинув ящик, сел.
Он все еще был уверен, что рано иль поздно он уломает эту строптивую девушку. Ее решимость защищать себя разозлила Измаила, и в душе у него зашевелилась жестокость. «Я тебя так скручу, что ты будешь целовать мои ноги!» — гневно подумал он, рассматривая Нафисет сощуренными глазами. Он злился и в то же время неукротимость девушки нравилась ему. Она была красива даже в этом широком, неуклюжем платье, умные глаза ее с настороженной ненавистью следили за ним. «Только бы обломать ее, хорошая будет жена…» — думал Измаил, любуясь ее гневом, который казался ему гневом обиженного ребенка.
Нафисет говорила со смятенной торопливостью, делая неимоверное усилие, чтобы сохранить видимость спокойствия.
