Айшет пустилась было в нескончаемые рассказы о семье Бехуковых, но брат прервал ее, спросив, что сталось с младшей дочерью Устаноковых.
Айшет не заметила затаенного смысла этого вопроса и на ходу переключилась на эту тему.
— О, эта девочка! Она теперь такая славная невеста стала! Я очень хотела бы видеть ее твоей женой.
— Да, как раз только и дела у меня, что жениться! — прикинулся равнодушным Биболэт. — Я интересуюсь ею потому, что она так мечтала учиться…
— Разве такое счастье доступно адыгейской женщине? — грустно махнула рукой Айшет. — Она и сейчас тянется к учебе. Говорят, научилась уже хорошо читать книжки. Но что толку? Единственная возможность для нее учиться, — это, если она выйдет замуж за такого, например, человека, как ты. А другой разве отпустит ее учиться?
— А она, значит, еще не вышла замуж?
— Если не вышла, то, небось, не будет ждать тебя до старости лет! — буркнула сестра, раздосадованная его равнодушием. — Говорят, Измаил, — он конокрад, правда, но самый видный из женихов аула, — он, говорят, без ума от нее.
— А она как на это смотрит?
— Много разговоров ходит по аулу. Девушка, наверное, вела с ним обычные шутливые разговоры, потом, когда тот возымел серьезные намерения жениться, она отступилась. Тот принял это за оскорбление. Одно время стали поговаривать, что Измаил увезет ее насильно. Родители, кажется, непрочь выдать ее за Измаила. Но она противится, ни за что, говорят, не хочет выходить за него.
— Увезет, ты говоришь! Нет, теперь не те времена! — с неожиданной горячностью возразил Биболэт.
— А ему что! — твердо сказала Айшет. — Мало ли он душ погубил! Такой не задумается, увезет, заставит девчонку примириться с неизбежностью, и тогда дело уладят между собой по адату и скроют от суда.
Слова Айшет напомнили Биболэту об условиях, в которых живет Нафисет, и он понял, что такая опасность вполне реальна. Сердце его сжалось тревогой. Уже не слушая Айшет и сказав, что у него в аулсовете срочное дело, он торопливо вышел.
Придя в помещение комсомольской ячейки, он послал какого-то паренька за Доготлуко. Когда тот явился, он попытался окольными путями расспросить его о Нафисет. Но у Доготлуко было свое дело, которое больше всего занимало его в этот момент.
— Как хорошо, что ты приехал, Биболэт! — радостно кинулся он навстречу другу. — Сегодня у нас комсомольское собрание, и ты сделаешь нам доклад о международном положении. Правда, я не совсем надеялся, что ты приедешь, но на всякий случай обнадежил комсомольцев, что доклад будет… Вот и славно вышло!
Первый раз в жизни у Биболэта появилось желание увернуться от общественной нагрузки, но, подумав, он не нашел возможным отказаться. «К Нафисет можно пойти и завтра. Если бы она заболела или что-нибудь с ней случилось, Доготлуко, наверное, сам бы сказал. Нельзя упускать возможности рассказать аульским комсомольцам о том, что делается в мире», — решил он.
Комсомольское собрание было открытое, и, кроме актива, пришло немало аульчан. Биболэт позабыл о своей тревоге за Нафисет и так увлекся, что докладывал часа полтора, а потом долго отвечал на вопросы. Время незаметно перевалило за полночь.
Когда собрание окончилось и Доготлуко остановил поднявшихся людей, чтобы сделать какое-то объявление, ночную тишину прорвал далекий пронзительный крик. Вслед за криком послышались выстрелы. Доготлуко стремглав бросился к двери, крикнул на ходу:
— Комсомольцы, за мной!
…Вспоминая впоследствии эту ночь, Биболэт не мог восстановить путь, по которому они бежали. Он помнил только, что приходилось перепрыгивать через плетни, продираться сквозь заросли кукурузы. Собаки с лаем преследовали их. Со всех концов раздавались встревоженные крики: «Что случилось? Что случилось?»
Казалось, весь аул кинулся бежать в одном направлении — к дому Устаноковых. О том, что все устремились туда, он догадался лишь по слышанной в пути перекличке двух голосов:
— Что случилось? Что случилось? — спросил кто-то испуганно.
— Дочь Устаноковых увезли! — ответил другой на бегу.
У ворот дома Устаноковых Биболэт наткнулся на группу темных фигур. В середине группы билась и причитала какая-то старуха, повидимому, мать Нафисет:
— Молния черного несчастья ударила в мой дом! Пустите меня! Я знаю, кто обрушил на меня несчастье! Если у вас есть капля человечности, пустите меня, я подожгу их дом, как они подожгли мой дом несчастьем! Аллах, аллах, закрылись все двери моего дома, никогда в них больше не заглянет счастье и радость!
Она вырывалась из рук, удерживающих ее. А за воротами, во дворе, кто-то нелепо топтался на месте и хриплым старческим голосом исступленно выкрикивал:
— Люди добрые, скажите, что это такое? Разве такое на свете бывает! Неужели не осталось в людях ни человечности, ни боязни греха? Проклятие падет на них!
