У Игоря вспухла возле виска венка, стала пульсировать и набирать синий цвет. По его метаниям и пролёгшей возле рта горькой складке было понятно, что Игорь Лашников в тот далёкий ноябрьский день, когда он впервые увидел Варю, просто пропал. Потому что теперь он словно растворился в девушке, всё время боялся за неё и не мог себя простить за то, что не смог уберечь. И теперь всё что ему оставалось — это гиперопека. Это чувство душило их обоих, не давало дышать, жить и любить.
Мечина взглядом остановила все пререкания, молча передала Игорю съестное, достала из тумбочки тарелки и стала пирамидкой выкладывать из пакета завёрнутые в бумагу бутерброды. К ней подошла Софья.
— Всё подписано. Где рыба, где мясо, где просто овощи, — вздохнула Варя с лёгкой улыбкой. — Вы ж голодные, наверное.
— Здравствуй, Варя, — проговорила Софья. — Рада видеть тебя.
И почему-то именно эти простые действия привели пространство в движение. Закрутилась, завертелась жизнь, зашуршала обёртка, и по кабинету поплыли ароматы раннего завтрака.
— Жрёте?! А дочь моя где?! — взвился вдруг яростный крик за спинами людей. — Я вас всех пересажаю! Суки, вы у меня под суд отправитесь!
В прорехе проёма стоял всклокоченный депутат Бондарев, его глаза горели, кожа на лице синела фиолетовыми пятнами, а рот, выплёвывая ругательства, кривился в гримасе ярости. Мужчина бессильно сжимал кулаки, пытался ещё что-то сказать, но лёгкая рябь судороги перекрыла кислород и не дала этого сделать, он подавился вдохом и кульком повалился вперёд на пол. Береговой с Лашниковым едва успели подхватить его у самой поверхности. Тело безжизненно повисло, и через десять минут по лестницам следственного комитета наверх летели врачи. Но уже было слишком поздно, сердце народного избранника перестало биться.
Утреннее безмолвие перетекло в кабинет начальника управления. Он долго сидел с телефоном в руках: после оглушающей новости мозг, казалось, заполз поглубже в твердь черепной коробки и не хотел показываться, чтобы не осознавать масштаб проблемы, с которой пришлось столкнуться. Дочь депутата была похищена, а может быть её уже и убили, сам депутат почил на пороге следователя, который занимается делом Олеси. Ситуация — хуже не придумаешь.
— Андрей, — начальник следствия набрал номер Касаткина. — Я жду тебе через полчаса и насрать где ты. Хоть на Луне.
Малинину сегодня казалось, что он дал какой-то странный обет молчания. Потому что он снова сидел и просто водил глазами в пространстве, не представляя, что делать в следующую минуту. Его вместе с Касаткиным вызвали в кабинет высокого руководства и сейчас Андрей Михайлович чётко рапортовал о производимых действиях, а Егор сидел, разглядывал огромную площадь кабинета, и в голову лезли дурацкие мысли, что здесь можно было бы соорудить несколько комнат для малоимущих граждан или сделать класс для детей-инвалидов. Он потряс головой вытряхнул оттуда вязкий перебор умозаключений, не относящихся к делу, и попробовал вникнуть в скучную статистику отчёта, которую сейчас зачитывал сухонький и лысоватый мужичок. Егор даже не заметил, как сменился оратор, и что Касаткин уже давно просто сидит рядом и смотрит в блестящую поверхность столешницы.
«А я-то здесь зачем?» — нацарапал в углу блокнота Егор и чуть подвинул листок к Касаткину.
— А вы, Егор Николаевич, не стесняйтесь! Смелее! — прогремел начальник управления. — Ведь смогли же вы депутата Бондарева до сердечного приступа довести. На это вам хватило ума и смекалки. Теперь вот любовные записки Касаткину пишите? Так, может, вы поделитесь с нами, как вы умудряетесь так прогрессивно работать?
— Сам удивляюсь, — глухо сказал Малинин, и эта фраза буквально сдетонировала пространство.
Даже вечером, выдвигаясь домой, Малинин всё ещё слышал отголоски грозного рокота нелестных эпитетов, на которые не поскупился начальник в квадрате, как называли его ребята из отдела.
Попытки объяснить, что к поискам привлекли даже тех специалистов, кто вдоль и поперёк истоптал этот парк не только по земле, но и под землёй, то есть знает все доступные проходы под дворцами — не дали никаких результатов. Хотя Малинин, увидев посох, уже был уверен в том, что они не ищут охотников до лёгких развлечений или очередного морального урода, вышедшего в поисках жертвы в ночную пору. Таких совпадений не бывает.
Егор припарковал машину возле дома, привычно бросил взгляд в окна своей квартиры, увидел, как они привычно зияют темнотой, и подумал, что уже даже не помнит, когда последний раз его суженная возвращалась раньше него. Но, чувствуя себя безмерно виноватым из-за Софьи, даже сейчас, когда семейный ржавый баркас Малининых бодро шёл ко дну, Егор никогда не задавал вопросов. Он просто жил в том мире, где жена ему говорила, что просто ищет себя. И разве было важно, в какое время суток она это делает?
