При виде сестры в Пале колыхнулось что-то далекое, забытое. От оплывшего ее багрового лица он почувствовал на сердце щемящую печаль. тоже оглядела молодое его тело и сказала, лениво подбирая слова:
- Я тебя вылечу своим грехом. Ты возьмешь в себя мой грех, а я возьму в себя твой
Братья промолчали, а Никита возразил:
— Не трогай его. Я его для вдов сберегу Он нам пригодится в дороге. А с сифилисом он кому будет нужен?
— Для вдов он не сгодится,— сказала сестра. — Он жидкий.
— Ничего, мы будем грузить на него весь наш груз, и он станет твердым.
Толстый брат обрадовался на эти слова, потому что не любил в пути нести тяжести, а одноногий успокоился. Он возревновал было сестру к Пале, слова же Никиты укротили в нем ревность. Он снова будет безраздельно владеть ею по ночам, ибо давно уже страдает дурной болезнью и терять ему нечего.
Ночью Никита доводил до Пали суть своей религии:
— Ты слабоумный,— сказал он Пале,— тебе это заучивать не надо. Но ты должен почувствовать правду моего слова.
Он достал из-за пазухи тетрадку и стал читать то, что вписал в нее в минуты общения с Богом.
Слов Паля не понимал, но он чувствовал, как душа его, распахнутая для новых впечатлений, томится входящими в нее звуками. Пале хотелось есть, ожидая за послушание награды, он сидел молча, слушая Никиту.
Толстяк задремал, прикорнув в уголке. В другом углу, в темноте, одноногий злобно любил названную сестру. Новая религия позволяла общаться с Богом, занимаясь при этом каким-нибудь делом.
Ихний Бог напугал людей,— говорил Никита. — Он запрещал им многие удовольствия. А мой Бог не запрещает. Только он для немногих. И те, для кого он есть, могут делать все, что захотят. Главное — уберечь других от дурных поступков.
Толстяк в этом месте проснулся и внятно сказал «борель» Он часто повторял это слово, тоскуя при этом.
— А может, ты и есть тот Бог? — сказал из своего угла одноногий.
— Я посланник его,— голосом посланника ответил Никита.
— А почему ты с ним связался? Грехов много, или любишь их?
— Я грешить хоть сейчас перестану. Но мне людей жалко. И жальче всех баб с детишками.
— А по мне, будь ты хоть сам Бог,— одноногий закряхтел, выбираясь из угла, и добавил уставшим от любви и общения голосом.
— Ты складно врешь, и тебя власти боятся.
Готовясь ко сну, Никита сказал сестре:
— Не трогай его, а то изгоню.
Он дорожил чистотой Палиного здоровья и хотел извлечь из него выгоду для своей религии.
Утро дало вялый толчок Палиным мыслям. Серое, пасмурное, оно вылилось в души братьев неизбывной тоской. Толстяк жалел себя за слабое здоровье, сестра урбсила, зарывшись в тряпье,— и только Никита, радуясь новому дню, встретил его придуманной на днях молитвой.
— Ваш Бог в вас самих,— сказал он, помолившись. — Грешите против него, грешите против себя,— на том свете зачтется
Религия его признавала наличие потусторонней жизни.
Палю тяготило общество братьев. Только с Никитой ему было хорошо. Он проснулся раньше других и выпил из котелка вчерашний суп. Пробудившись, братья не озлились на него за такой поступок. Поев огурцов, добытых накануне, они снова расползлись по углам, и как Никита ни усовестивал, поднять их для жизни и полезных действий ему не удалось.
— Ладно,— сказал он безнадежным голосом,— это тоже ваш грех. — И увел Палю в город.
Маленький городишко шумел недавним событием. В церковном дворе был отрыт колокол, и церковь испросила у местных властей разрешение для водворения его на прежнее место, на колокольню. Но из области пришла бумага, запретившая эту акцию. В ней говорилось, что колокол в свое время был спрятан от гнева народного, и власть существующая не может простить такого противоправного действия даже за истечением такого большого срока. От верующих был снаряжен гонец в Москву. Местный исполком, дабы замолить оплошность перед областью, решил забрать колокол для переплавки; этому воспротивились верующие и комитет по охране памятников.
Никита и Паля ходили по городу и видели вокруг себя много встревоженных людей.
Город был настолько мал, что горожане знали друг друга в лицо и по характеру. В городе не было крупных предприятий, жители его кормились мелким производством, собственным хозяйством, а души теплили незначительными событиями и происшествиями. Вот уже больше года в городе ничего не случалось. За прошлое лето сгорела заводская конюшня, в пожаре был повинен пьяный сторож, который и схлопотал три года тюрьмы. Событие это давно уже не волновало горожан. И они были рады теперь тяжбе с колоколом.
В воскресенье народ собрался у храма. Верующие — чтобы пожаловаться Богу на местный исполком, неверующие — чтобы изгнать из душ годовалую скуку.
Когда Никита и Паля вошли в церковный двор, там уже собралось много народу. Люди тихо обсуждали случившееся и ждали, когда к ним, на крыльцо, выйдет поп. чтобы сказать свою точку зрения.
Никита и здесь не преминул высказать истину: