Ах, мама, мама! Не устроив свою судьбу, привезя из города, куда поехала работать на швейную фабрику, ребенка, вела ты себя в дальнейшем осторожно и осмотрительно. Замуж не вышла, хотя, случалось, присылали и к ней сватов. Все силы свои душевные вкладывала в сына. Все свои скупые накопления берегла для него. Мечтала в город уехать, учиться, но не смогла. Ребенок маленький, к тому же, дочь раскулаченного, на что она могла рассчитывать в своей бедной юности? А вот для сына дороги уже были открыты. И он должен был этим воспользоваться, поучиться, пожить, мир посмотреть и за нее и за себя. Все сделала, чтобы направить его на путь истинный. Самым ценным, что могло бы радовать в старости – если бы дожила до старости, – пожертвовала. Не пропала та фотография, на которой он поднимает Светлану из сугроба. Оставила ее мама себе, чтобы в подходящий момент показать деревенским кумушкам. Те донесли все, что полагалось, до нужных ушей. Вот какие девушки у моего Валентина в городе, не чета нашим, деревенским! Примерно так могла она сказать, показывая соседкам фотографию.
Но кто он такой, чтобы осуждать свою мать? Она отдала ему все, что могла и что имела, чтобы он смог стать тем, кем стал. Сколько помнил, всегда работала, то бежала на совхозные поля, то в сады, а в остальное время не вылазила из своего огорода – выращивала овощи на продажу. Никуда не ездила. Редко что-то себе покупала, всегда – только самое необходимое. Можно ли осуждать ее за то, что она хотела ему лучшей – в ее понимании – доли? Оберегала его, как могла. Не нагружала работой, не тревожила рассказами о прошлом своей семьи. Он так и не узнал, кто, и кем был его отец. «Что о нём говорить? Он того не стоит», – уронила с горькой усмешкой, когда Валентин – один-единственный раз – решился задать матери так мучивший его вопрос.
Если на кого и стоило сейчас сердиться, так только на себя – за то, что поехал. Нельзя, нельзя возвращаться туда, где когда-то был счастлив. Это, все равно что на пепелище приехать, сколько ни броди, ничего уже не найти, сгорело все дотла, превратилось в дым. В быстро исчезающий, тающий дым воспоминаний. Ещё бывает, такие вот, неприятные сюрпризы случаются. Есть вещи, о которых лучше не знать. Правда ранит, а главное, ведь ничего – ничего – невозможно изменить. Ни событий, случившихся много лет назад, ни даже мнения о себе, любимом. Коллеги уважали его, да и студенты – так ему, во всяком случае, казалось, – относились к нему очень хорошо. И женщины его любили. Он был уравновешенным, сдержанным человеком, никогда не выяснял отношений, не забывал о днях рождения, не жмотничал, не был мелочным, а вот, поди ж ты… Вот ведь, парадокс, для родных людей – для Анатолия, Марины, Вари – он был и навсегда останется нехорошим человеком, негодяем. Наверное, таким же был и его отец, сделавший ребенка и оставивший девушку в трудном положении. И не объяснишь им, не докажешь, что не знал ничего, просто не знал.
Ну, а если бы знал? Вернулся бы? Вряд ли. Как вряд ли Марина куда-то отсюда поехала.
Но, рассердился он, почему он должен обо всем этом думать? Пусть мысленно, но оправдываться перед людьми, которые, занятые своими делами, своим хозяйством, наверное, уже и позабыли, что он к ним приезжал? А зачем приезжал, и себе не объяснить. Ему захотелось порвать лежащие перед ним фотографии, вычеркнуть эту поездку из своей памяти.
За окном на темнеющем небе уже зажигались первые звезды, когда, вытерев лицо вагонным полотенцем, так и не выпив чаю, не съев и кусочка из собранного тетей Леной пакета, Валентин Юрьевич, наконец, улегся. Натянув одеяло под самый подбородок, он повернулся на правый бок и закрыл глаза. И через несколько минут уже спал, – а думал до утра глаз не сомкнуть! – и поезд, несущийся сквозь холодную августовскую ночь, увозил его все дальше от прошлого, в его обычную, четко выстроенную жизнь.
ОХОТА
1
Василина зашивала дыру на рубашке Ивана-дурака, когда в дверь осторожно постучали. Она подняла голову. Кого принесло в такую рань? К ней мало кто заходил. А если заходил, то исключительно по делу. И раз спектакля сегодня нет, значит, кому-то понадобился какой-то ремонт. Отложив шитьё, она поднялась, проходя мимо зеркала, пригладила волосы и повернула ключ в двери. На пороге, держа в руках большой букет ромашек, стояла Варвара, именуемая на афишах Виолеттой.
– С днём рождения! – пропела, протягивая Василине цветы и перевязанную розовой лентой коробку. – От наших.
От изумления брови Василины поползли на лоб. Откуда народ прознал, что именно сегодня ей, – согласно лежавшему в сумочке паспорту, – стукнуло пятьдесят? А уж то, что на подарок скинулся, было ещё удивительнее. В их коллективе было как-то не принято дарить подарки.
– Спасибо! Неожиданно как… Да ты проходи, – спохватившись, Василина отступила в сторону.
– Не, не могу, – Варвара помотала головой. – Я даже не умывалась ещё. Проснулась и сюда, боялась, что уйдете. Вы ведь встаёте рано.
Это было правдой. Василина обычно поднималась не позже шести.
– Что тут? – кивнула она на коробку.
