Вот, Тото, такие дела.
Но я же человек. Я цивилизованный. Я посол человечества к звездам. Ладно, я убил одного из них, но это был несчастный случай, посольства спишутся, обменяются нотами… Я пытался поговорить. В конце концов, я не виноват, что у них нет проверенных дипломатических протоколов.
Ладно. Попробую еще раз. Гоблин съежился и беззвучно кричит – более того, я понимаю этот крик, пропитанный горем и страхом. Я просто щелкаю по передней части его шлема, просто большим и указательным пальцами, как будто муху убиваю. Наверное, я ждал треска, но пластик шлема разлетается вдребезги, осколки попадают ему в лицо, в глаза, зато теперь я могу его слышать. Вот, установлена возможность диалога.
– Просто вылезай из моей головы, – реву я. – Прекрати эту скрёб-скрёб. Я не могу с этим жить. – Согласен, со стороны это может показаться не очень вежливым. Но когда имеешь дело с мозговыми паразитами, все средства хороши.
Он все кричит. Много крови… Похоже, он совсем не стремится к взаимопониманию. Я беру его на руки и еще раз объясняю свою точку зрения, излагаю свои претензии и предлагаю какое-то решение, потряхивая эту тварь для усиления восприятия особо важных моментов. Мы же можем сесть за стол переговоров и урегулировать наши разногласия, как цивилизованные монстры? Но в какой-то момент он замолкает и отказывается от переговоров.
Тишина! Блаженство! Почти полное отсутствие скрипучего шепота – это почти божественно. На этот раз я попал точно, это они виновники моих бед. Я сажусь, устал, истощился. Знаешь, Тото, не просто выжить затерянному в Склепах, особенно если счет идет на недели, месяцы или годы. Надо же иногда получать удовольствие от простых вещей.
Кстати, желудок напоминает мне, что вокруг быстро остывают мертвые гоблины, и, в конце концов, это неразумно, оставлять столько еды, разбросанной по полу.
Я пробую жевать их скафандры – совершенно несъедобно, как будто ешь фольгу или пищевую пленку. Тогда я выколупываю их из скафандров, просто разрываю неподатливую ткань, оставляя бейджи с именами. Первого, оказывается, звали Карсвелл П., а второго – Прошкин М. Довольно странно, если подумать.
Будучи рациональным человеком, мне, вероятно, следует немного поразмыслить, но желудок меня подталкивает, поэтому я решаю отложить процесс осмысления на после обеда, и с жадностью начинаю питаться.
Боже, как они хороши! Ты же помнишь, мой модифицированный желудок долго боролся с дюжиной различных инопланетных биологий, с белками, эволюционировавшими под светом других звезд, более или менее эффективными способами хранения в виде жира на животе, странными сахарами, от которых гниют зубы. Я хочу сказать, что вариантов немного, если твое тело построено вокруг атома углерода, просто многие из таких мест очень далеко от Земли. Но эти гоблины, о, эти гоблины! Я никогда ничего вкуснее не пробовал! Они похожи на свиные отбивные или на сосиски. Никаких тебе долгих часов тошноты, пока желудок пытается справиться с очередной незнакомой биохимией. Можно подумать, что их создали с гастрономической целью. Единственная проблема в том, что они маленькие. Я съел их, как попкорн, а попкорн какая еда?
Стоп, да их тут, оказывается, больше. Я же слышу их шепот. Пока не сводит с ума, во всяком случае, не сейчас, когда я немного разобрался со своими проблемами, но я чувствую, как это снова начинается. Я их чувствую, этих маленьких шептунов. Подам жалобу, Тото. Если они не пригласят меня на свою маленькую вечеринку, то я собираюсь опустошить их шведский стол.
Я ДОЛГО ПЫТАЛ СВОЙ ШЛЕМ, гораздо дольше, чем следовало. Пытался вызвать «Кихот», Карен, хоть кого-нибудь. В ответ – тишина. Я настроил приемник так, чтобы можно было искать любые виды связи вообще. Иногда я чувствовал, что в белом шуме мелькают закономерности, как будто киты проплывают в безднах вод, но я так ничего и не нашел. Камень Склепов и общие электромагнитные свойства этого места делают дальнюю связь практически невозможной. Но даже когда я понял, что у меня только два выхода – или идти, или умереть, я все равно взял шлем с собой; он болтался у меня на руке, как плюшевый мишка, весь первый период моей одиссеи. Батарея разрядилась, даже красные огоньки уже погасли, все говорило о том, что я в полном дерьме, но я не бросал шлем, хотя, казалось бы, что толку его таскать? Я бы и скафандр снял, но в Склепах чертовски холодно, а в нем все-таки теплее, хотя и неудобно.
Иногда я кричал, пока эхо моего собственного голоса не превращалось во что-то отвратительное, и я начинал думать, что хуже одиночества может быть только толпа. Но скоро у меня пересохло горло. Я давно выпил весь запас воды в скафандре, но тело-то потело, и я понял, что осталось мне немного. Прогорклое пойло, которое приходилось пить, воспринималось как старый друг, как гость, который появляется и не знает, когда уйдет.