— Ты знаешь, почему в средневековой Руси не было рецидивной преступности? — спросил я вполне миролюбиво, усаживаясь пленнику на грудь. — Потому что бандитов, пойманных на месте преступления в первый раз, банально увечили: отрубали лодыжку правой ноги и кисть левой руки. Согласись, таким инвалидом немного набандитствуешь! Если же человека ловили на месте преступления второй раз, то его просто-напросто убивали. Но это было очень давно — в пятнадцатом столетии. Ныне у нас, донских казаков, правила другие: мы бандитов убиваем сразу. Поэтому у нас нет не только рецидивной преступности, но и преступности вообще. Итак, вопрос первый: почему вы на нас напали?
— Коллиматор прибежал к нам и говорит: лохи на геликоптере сели у перекатов, три человека всего, давайте живо их грохнем и заберём технику себе. Ну, мы и взвились, мигом собрались и все, кто был в наличии помчались сюда.
— А что находится в том месте? — я ткнул пальцем в сторону баобаба на горизонте.
— Там наша база.
— Что за база, баран?!
— У нас выкопаны под корнями деревьев три схрона. Мы контролируем местные тропы, собираем дань с пешеходов…
— А «мы» — это кто?
— Нас называют «глазенапы».
— Сколько вас?
— Шестнадцать человек. Старшего зовут Витаутас Ландсбергис.
— Меня интересует колонна, идущая от Равалпинди к Сендеро-Луминосо. Где проходит кратчайший путь и когда проходила такая колонна в последний раз?
— Такая колонна должна будет пересечь Ривер-Гранде у перекатов, тут, значит. А последняя проходила… я даже не помню… дня четыре назад… давно уже.
— А сегодня колонны не было?
— Нет. Точно. Клянусь. Убейте меня! Умоляю! Господи Боже…! Я не смогу жить здесь с простреленным коленом!
Мы — то есть Нильский Крокодил, Инквизитор и я — переглянулись. Вроде бы всё казалось ясным. Бандит казался честен, разумеется, в той степени, в какой может быть честен человек, готовящийся встретить смерть. Сергей Нилов понял меня правильно: подступив к допрашиваемому, он махнул фотонным ятаганом и рассёк ему шею. Лишь узкая багровая полоска в миллиметр толщиной обозначила место отделения головы. Через секунду из рассечения брызнула кровь, но после единственного толчка сердца кровяное давление спало и алый поток заструился по шее ленивой лентой.
Несколько секунд мы внимательно наблюдали за погибшим.
— Кажись, отъехал, — резюмировал Инквизитор. — Второго ослоёба добъём?
— А зачем? — с сократовской думкой на челе отмахнулся Нильский Крокодил. — Он за пять минут сам кровью истечёт!
— Истечёт, говоришь? — переспросил Ильицинский. — А ты знаешь, что мужчина при отрезании мошонки отнюдь не умирает от кровопотери, а остаётся в живых безо всякой медицинской помощи?
— Знаю, конечно. Да только я ведь ему не мошонку отсёк, а три четверти левой ноги. Так что ему придётся-таки умереть от кровопотери. Я ведь старый палач и добросовестно изучал спецкурс «Индуцированный и интенсивно-ускоренный допрос» в монастырской школе тюремного типа! — усмехнулся Нильский Крокодил, а я, не сдержавшись, добавил:
— Открою маленький секрет, Инквизитор. В личном деле Нильского Крокодила записано: «Имеет клиническую склонность к оперативно-оперативно-розыскнойи диверсионно-подрывной деятельности. Демонстрирует устойчивую патологически-негативную реакцию на людей, обвиняемых по статьям: «неуважение к Православию», «украинский националист», «интеллигент» и «враг народа».
Мы на минуту примолкли. Нильский Крокодил, задумчиво поглядев на светившуюся фиолетовым режущую кромку ятагана, поцокал языком и уважительно пробормотал:
— Хорошая штука, однако! У меня есть керамический топор с односторонней заточкой — он весьма хорош для отрубания рук и ног, но… фотонный ятаган тоже способен весьма порадовать палача-энтузиаста!
Мы внимательно обыскали трупы напавших на нас бандитов, но так и не обнаружили ничего достойного внимания.
В тягучем, изнурительном ожидании потянулось время. И наконец, по прошествии одного условно-земного часа, из-за деревьев на противоположном берегу Ривер-Гранде показались люди. В длинных пропылённых плащах классической тюремной раскраски, с посохами в руках, ранцами за плечами, неспешной, изнурённой походкой они выходили на берег реки и рассаживались у воды. Притомились, видно.
Все мы немедленно опустили на глаза маски фотоумножителей. При двенадцатикратном увеличении не составляло труда рассмотреть лица людей, отделённых от нас едва ли тремястами условно-земных метров. Ильицинский принялся считать появлявшихся из кустов людей: «двадцать… двадцать три… двадцать пять… тридцать рыл!», но в какой-то момент его перебил Сергей Нилов: «Вот он вышел, красавчик, татуированная морда!» Я тоже узнал Циклописа Хренакиса, хотя от его былой грузности не осталось и следа, видно пешие прогулки в условиях увеличенной силы тяготения оказались весьма эффективной диетой.
