Я понял его досконально. Внезапно я ощутил сильное дружеское расположение к этим двум умным молодым туркам из богатых домов. А как иначе, если мы с ними разделяли тайну. Тайны. Скажем, каждый предмет в комнате наделен своей полнотой и смыслом и имеет свою историю. Через подушки и низкие обеденные столики, диваны, окна, занавески, картины на стене люди, которые их делали, оказываются рядом с нами. Сколько труда, сколько пота и сколько любви. Рябое лицо Абаза с тонкими усиками уже казалось мне не отталкивающим, а нарочито мужественным. Чрез него на меня глядели его гордые воинственные предки. И как ему только удается скрывать отчаяние от того, что он больше, после всего, что осознал, не может искренне встать рядом с ними. А Аяс явно был не сгорбленный, а чувствительный и утонченный. Все мое прежнее восприятие было следствием искривленного угла зрения. Если бы человек мог почаще оглядываться вокруг себя таким вот чистым и ясным, незамутненным взором. Все вещи простые и являются частью одной большой мозаичной картины, которую мы со своей нервозностью и страхами непрерывно разбиваем на мелкие кусочки. И потом в отчаянии склоняемся над осколками, которые мы же сами и сотворили и которые нам ничего не говорят.
Я застыдился своей примитивной идеи доминирования над этими иноземцами, которые желали только выказать мне благодарность. Каждый ли поступил так же? Я вдруг увидел в них единственных друзей, с которыми могу разговаривать во время своего странного путешествия.
– Ну как, пронял тебя? – тихо, с любовью в голосе, спросил меня Аяс.
– Кто?
– Да аль-хидр. Пронял он тебя?
Я не был уверен, что знаю, о чем он меня спрашивает. Должно было пройти еще немного времени, чтобы я понял, о чем речь.
Подоспел кофе. Подавая мне чашечку, девушка снова мне улыбнулась. Меня обдал ее тяжелый цветочный запах, а слегка стянутая шнурками блуза немного распахнулась, обнажив крепкие, налитые груди. Я с трудом удержался, чтобы не броситься на девушку и не порвать ей и шелковую блузу, и шаровары, и красную вышитую безрукавку, надетую поверх блузы. Желание так резко вспыхнуло и было настолько сильным, что начало меня душить. Хоть я и ничего не сделал, похоже, по мне было видно, о чем я думал.
– Не спеши, мевляна. Не растрать себя раньше времени. У нас для тебя есть особый сюрприз! – Абаз погладил свои тонкие черные усики. – Мы не разочаруем тебя. Поверь мне.
Я не слышал, что пробормотал Аяс, беря в руку чашечку с кофе, но Абаз ухмыльнулся. А затем что-то ему прошептал. Я невероятно разволновался. Я позволил себе слишком сильно открыться перед мусульманами. Я тоже взял чашечку, отхлебнул кофе и обжегся. Но героически перетерпел боль, как заслуженное наказание и драгоценное отрезвление.
– Ступай, Пул… Мы позовем тебя позже, – не в обычае у турок касаться женщин на глазах у других людей, но Абаз хлопнул Пул по бедру так, что я содрогнулся.
– Когда пожалуют гости, приведи их сюда, – тихо, через чашку, добавил Аяс.
В желании снова достойно выступить на местной сцене и только из теоретического интереса я спросил, что значит имя «Пул».
– «Пул» у нас означает… хм, как называется этот цветок… Нарцисс.
– Она – рабыня Аяса из Венгрии.
– Если она тебе нравится, возьми ее. Отличная девочка.
– Конечно, она ему нравится, а то нет. Мевляна так бы и съел ее, – Абаз озорно повернулся ко мне. – Но, может быть, стоит подождать наш сюрприз. Чтобы ты потом не жалел, что растратил себя прежде времени.
– Только если он нашей крови… – Аяс смотрел в чашку и смеялся.
– Мевляна? Я не сказал бы. А? Эй, мевляна, ты ведь не такой, как сын Омара? И он был ученый, и даже аскет, а вот пост прерывал и перед каждым блюдом водил любовь. Перед последним блюдом он занимался любовью уже с тремя своими рабынями.
Я подумал, что они меня водят за нос, но не был уверен, что ничего себе не воображаю. Может, все это просто шутка, предполагающая и мое участие. Слишком быстро у меня менялось настроение, но я не желал показаться глупым.
– У Пророка был обычай спать ночью со всеми своими женами. И это, когда их у него было девять… И все были довольны. Он говорил о себе, что обладает любовной силой сорока мужчин. – Аяс продолжал смеяться.
– А значит, эта Пул, Нарцисса, она – твоя рабыня? – Мне вдруг стало неприятно, что она – рабыня. – Что это означает? Что ты делаешь с ней все, что хочешь?
– Нет, он делает с ней все, что ты хочешь, мевляна! – Абаз от смеха завалился на бок.
Засмеялся и Аяс, да и мне стало смешно. Мы опять были друзьями. И разговаривали о женщинах.
– Странные вы… христиане, – Абаз снова начал поглаживать свои усики. – У вас дозволяется иметь только одну жену. И в то же время – позор тому, у кого нет… любовницы! Хотя знаете, что одной женщины недостаточно, законом разрешаете себе только одну. Почему?
Я вынужден был признать, что вопрос поставлен правильно, но ответа на него я не знал.
– Вы своим любовницам даете деньги, чтобы они были любовницами…
– Не всегда, – мне было неприятно, что турки так хорошо трактуют право.
