Немка, не понимавшая ни слова из того, что мы говорили, выглядела так, словно всецело находилась под властью Пул-Нарциссы, которая не переставала нашептывать ей наставления к «венчанию». Благодаря мелким чертам лица и белым щечкам немка походила на девочку, хотя было видно, что ей не меньше двадцати лет.
– Зажги лампы и начинай! – Абаз повалился на подушки.
– Не надо, Абаз-бек, пожалуйста. И так все видно, а ей будет легче… – я впервые услышал, как Пул-Нарцисса что-то сказала. У нее был глубокий и немного хрипловатый голос. И в ее речи слышалось венгерское произношение.
Мужчины согласились.
Пул-Нарцисса подняла немку с дивана и сначала медленно расстегнула ей темно-синее верхнее платье – антерию, отделанную вышивкой. Помогла ей его снять, а потом отстегнула дешевую брошь, которая под шеей скрепляла длинную белую сорочку. Поверх сорочки на немке был надет и маленький красный жилет с украшениями, приподнятый над твердыми грудями. Девушки и его сняли, правда, неловко – они ударились головами и прыснули со смеху. Немка была ниже Пул-Нарциссы и спрятала лицо на ее груди. Мужчины не смеялись. Абаз закручивал усики, а Назим с воодушевлением рассматривал свою невольницу. Только Аяс продолжал возиться со своей трубкой. Поначалу я подумал, что мне только показалось, будто я услышал странный горловой звук, медленно прокатившийся по комнате. Но я быстро понял, что это – незатейливый мотив, который запела Пул-Нарцисса, а мужчины подхватили. Я напрягся, чтобы разглядеть в полумраке, шевелятся ли у меня губы. Но, похоже, мой голос исходил из утробы.
Когда Пул-Нарцисса распахнула белую сорочку немки, белизна ее груди блеснула как месяц. Немка задержала руку Нарциссы и что-то шепнула ей. После чего та встала на колени и, слегка задрав сорочку, сунула под нее свои руки. Она не сразу справилась с гачником[27] на шароварах, но в конце концов и они упали с немки. Теперь уже и Аяс прилег, наблюдая за девушками. Мотив моей утробы стал закручиваться чуть сложнее. Меня подавляла темнота. А затем с немки спала и сорочка.
– Какая белая, – шепнул Назим, просиявший, как идиот, сорвавший самый большой арбуз на своей бахче.
Кожа обнаженной девушки блестела в полумраке. Свои руки немка держала вдоль тела. Бедра у нее были немного опущенные, но красиво округленные, а талия тонкая. Я вдруг поймал себя на том, что оцениваю ее прелести равнодушно – как торговец лошадьми. Как будто напротив меня была не женщина. И опять же, меня что-то подавляло.
Абаз встал и подошел к немке. По пути он натолкнулся на Назима, который только тихо пискнул и сразу же зашелся идиотским смехом. Рябой схватил девушку за плечо и заглянул ей в глаза. Потом обнял и повернул в мою сторону.
– Мевляна, она – твоя. Ни о чем не беспокойся, мы скажем, что и это – часть свадебного ритуала.
Теперь уже все разразились необузданным хохотом. Несмотря на то что различал я все фигуры и предметы в темноте очень смутно, мне показалось, будто я увидел и зубы немки. Словно ей вовсе не было неловко или неприятно – девушка лишь слегка передвинула левую руку на живот. Абаз поцеловал ее в плечо.
– Ты мне услужил, а Абаз такое не забывает…
Мне было не смешно. Прошипев, что мне не нужны такие подарки, я встал, намереваясь выйти из невыносимой темноты.
И опять Аяс вскочил уладить ситуацию.
– Отстань от человека, угодник. Ему сейчас неохота…
Но Абаз не пожелал остановиться.
– Если ты, мевляна, лишен мужской силы, тогда я буду вынужден исполнить свои брачные обязанности. Погоди… Может, ты опасаешься своей бесноватой ханумы? Аллах свидетель, и я бы боялся на твоем месте.
Только Назим продолжал зубоскалить.
Мысли громыхали в моей голове. Как стадо кабанов. Но было неразумно среди турок затевать ссору, хотя я охотно бы оторвал Абазу голову.
– Зажги лампы, Пул. Сейчас уже ничего не видать, – тихо проговорил Аяс.
Пул направилась выполнять приказание своего господина. Аяс встал (думаю – в первый раз с тех пор, как мы пришли в дом), подошел к Абазу и начал что-то ему нашептывать. Абаз не соглашался. Они какое-то время убеждали друг друга. Наконец Абаз схватил немку за руку и вывел ее из комнаты. На пороге они разминулись с Пул, несшей лампу. Под его теплым светом я смог рассмотреть обнаженную немку сзади. Произведение искусства. Свет творит чудеса. Отчасти отталкивающее впечатление от немки, которое я до этого ощущал, тотчас же улетучилось.
Аяс принес мне трубку, а Пул внесла в комнату еще несколько масляных ламп. Ступала она очень величаво – как королева света.
Назим и Аяс повели затяжные финансовые переговоры. Назим упорно пытался воспользоваться ситуацией и повысить цены на свой товар, а кроткий Аяс не уступал. Я не вслушивался в их разговор и остался в неведении, на скольких золотых они порешили. На ста или на десяти. Зато в самом конце они договорились и о плате за проверку и клеймение мер и весов, и о договоре, который им предстояло подписать в городе. Я набросился на вишню и утонул в наслаждении. Не знаю отчего, но только я вдруг вспомнил, что Абаз и Аяс в течение всего дня вообще не молились.
