Шура тихонько встала, чтобы скрип кроватных пружин не разбудил спящих рядом девчонок, и вышла из палатки. Она подошла к парапету и стала смотреть на море. Какое оно все время разное! Сейчас — темное, и темнота, чем дальше, тем гуще, скрывается где-то вдали: в угольно-черной южной ночи не видно даже линии горизонта. А днем море то ярко-голубое, переходящее к горизонту в густую синь, то волны отливают свинцовым блеском, то вдруг они становятся изумрудно-малахитовыми. Их река Тавда не может менять свой цвет, она все время темно-коричневая на быстрине и прозрачно-бесцветная на мелководье.
И закаты здесь иные, не уральские, во время заката цвет моря тоже менялся. Вчера, например, золотое солнце скатилось в тучи, и море возле горизонта стало сиреневое, но к берегу катились темно-фиолетовые волны, а у самого берега они стали белесыми, растеряли свой цвет где-то на глубине.
Но чаще всего в море спускался огромный красный диск. Он задерживался на несколько мгновений там, где небо касалось моря, все вокруг освещалось розовым светом — и небо, и горы на далеком мысу, а море покрывалось алыми бликами, от солнца до самого берега протягивались золотые нити. Море в это время было очень спокойное, прибой стихал, море словно знало, что не нужно нарушать тишину. Тихо и лениво лизали волны берег, двигаясь к нему не сплошной линией, а в шахматном порядке, и на гребне каждой — ажурные кокетливые пенные кружева. И вдруг шар стремительно нырял за горизонт, и на горы черным покрывалом со слабым звездным узором сваливалась ночь.
За спиной раздался нарочито сердитый голос:
— Это что еще за ночные прогулочки?
Шура вздрогнула от неожиданности и оглянулась:
— Да я… Димка? Это ты? — она увидела патруль, который ночами курсировал по лагерю, и знакомого свердловчанина Димку Козлова, который прибыл в «Орленок» вместе с Шурой. Свердловчан Шура знала по именам — успели познакомиться за три дня пути, а вот ребят в своем отряде различала по городам — Володя Ижевский, Таня Тульская, Юрка Сочинский, а ее звали Шурочка-уралочка.
Козлов подошел поближе и тоже облокотился о парапет, глядя на море. Один из патрульных спросил:
— Диман, ты идешь?
— Я вас догоню, идите, поболтаю немного с землячкой, — и Козлов обнял шутливо Шуру за плечи.
— Ты что? — испуганно отпрянула в сторону девушка, сбросив его руку с плеча.
Козлов сверкнул во тьме белыми зубами и рассмеялся:
— Чего ты шарахаешься? Не съем же я тебя, — и вдруг прикоснулся к ее щеке губами, а потом побежал догонять товарищей, крикнув из темноты: — А ты иди спать, завтра же в поход идем!
Шура изумленно смотрела вслед Козлову. Она тронула щеку пальцами, и та запылала огнем: ее впервые, пусть даже шутя, поцеловал парень. Шура покачала головой, словно не веря себе, и пошла в палатку. Легла спать и сразу же заснула — глубоко, без всяких снов.
Казалось, только прикорнула, а уже заиграл горн, и дружина проснулась.
Небо над морем было серое, некрасивое, лишь за горами оно чуть-чуть порозовело, и ребята с любопытством поглядывали туда, ожидая восхода солнца. Но когда капризное светило поднялось над горами, то Шура вздохнула разочарованно: солнце было похоже на маленький оранжевый апельсин. «А наши-то рассветы намного красивее», — подумала девушка.
После легкого и недолгого завтрака весь лагерь тронулся с места — в поход, в горы. Шли цепочкой по узкой, едва видимой тропке, которая, наверное, после трехсотой пары ног стала проселочной дорогой. Трава била по голым ногам, цеплялись за рубашки лианы, перегораживая тропу, и приходилось нырять под них, другие «ползуны» обволакивали ажурной сеткой кусты, а третьи обвивали стволы деревьев. Шура с любопытством смотрела на деревья незнакомых пород, на цветы, многие из которых были похожи на цветы в тавдинских палисадниках — мальвы, колокольчики, только здесь они крупнее и ярче. Она так залюбовалась лесом, что не заметила, как рядом с ней оказался Козлов. Он протянул ей букетик лесных цветов:
— Держи, полуночница! Выспалась или нет? — он смотрел дружелюбно.
Шура смущенно заоглядывалась: вдруг кто-то засмеется над тем, что парень преподнес ей цветы, на их улице такое не принято. Но никто не обратил внимания, и у девушки отлегло от сердца.
К полудню колонна вышла к горе, которую в «Орленке» прозвали Лысой, потому что гора похожа на плешь старца: самая маковка круглая и каменистая, а вокруг этой аккуратной лысины — ровная невысокая трава удивительного зеленого цвета, хотя солнце нещадно подпаливало гору. На самой маковке горы стоял бетонный столб с отметкой высоты, рядом с ним — пирамидка морских голышей. С горы видно хорошо море — выпуклое, дымчато-голубое, похожее на край школьного глобуса. Ребята, обгоняя друг друга, карабкались на гору, и самые первые покорители вдруг завопили:
— У-у-у!
Шура удивилась этим воплям, но когда поднялась на вершину Лысой, то и сама не удержалась:
— У-у! Вот это да!
